Бой без правил. За любовь - Анна Гром

– И чем это мне грозит?

– Общественные работы и запрет заниматься тренерской деятельностью, организацией боев и соответственно, самими боями. Даже покупка трусов в экипировочном центре будет приравнена к рецидиву. Суд состоится через три недели, но я предполагаю, это решение будет самым вероятным. Во всяком случае, мы будем настаивать на нём.

Она продолжает говорить деловым тоном, будто бы всё это, что там у них было, её не задевает, а вот у Мишки внутри всё кипит и полыхает так, что эту её бронебойную стену пробить чешутся руки. Хочется добиться от неё хоть какой-то реакции и срать ему, больна она там или здорова, можно ей волноваться или нельзя. У него внутри всё настолько кипит, что когда она, сухо кивнув на прощание, уходит, он настигает её в женском туалете, хватает её у раковины за влажные запястья и целует в губы, даже не целует – наказывает, за то, что его лишают любимого дела, за всё то дерьмо, что ему пришлось пережить по её вине. Или не по её, или не только по её, какая теперь разница?! Мысли путаются, но тело ведёт игру, как по нотам – Мишка заталкивает её в свободную кабинку, рвёт пуговицы на белоснежной рубашке, больно сжимает грудь. Наташка не сопротивляется – обмякнув в его руках, она отвечает на поцелуй. Миха не может вспомнить её вкус – это какая-то другая женщина, но в то же время та самая Наташка Малаева, вскружившая ему голову почти тридцать лет назад. Её кожа с привкусом дорогой пудры, её сладковатый флёр перебивают запах больницы и медленного умирания. Нотки мятной жвачки и кофе напоминают ему о живой Наташе Малаевой, которой недавно исполнилось восемнадцать.

Он берёт её резко, грубо, ловя губами её протестующие, короткие вздохи, сменяющиеся после тихими стонами, похожими на всхлип. Там где было сухо, становится влажно, она всё ещё до одурения узкая, почти как девственница, будто сто лет ни с кем не трахалась; Миха уже ни черта не соображает, не чувствует, как текут у неё слёзы по щекам, как ходуном ходит кабинка. Одно остаётся неизменным: Наташа всё так же откликается на него – быстро, бурно, раздирая ногтями шею, выгибаясь навстречу. Юбка трещит по швам, когда Мишка задирает её выше, когда делает последние толчки, резкие, нетерпеливые. Семя пачкает ей надорванные трусы и спустившийся край юбки, стекает по бёдрам, когда он, кончив, резко, с характерным звуком, выходит из неё. У него нет сил смотреть ей в глаза, он чувствует себя сдувшимся, как шар. Вопрос, зачем вообще всё это тут сейчас было, Мишка заталкивает поглубже в глотку – было, значит, так надо. По-другому он просто не мог.

– Ты был моим первым, и будешь последним. Мой муж давно не спит со мной, боится навредить. Ты никогда не жалел меня, и за это спасибо тебе. Ты сделал меня сильнее.

Вкрадчиво, но твёрдо шепчет Наташа, сползая на стульчак унитаза. Мишка набирается смелости – в её глазах слёзы благодарности, прощения – за все: за сегодняшнее и за прошлое. У каждого была своя правда, теперь она общая для них обоих.

– Бывай, Наташ.

Он выходит из кабинки, из туалетной комнаты, игнорируя возмущённые взгляды дам, столкнувшихся с ним в дверях.

Глава 28

Алиса позволяет себе выдохнуть только в машине. Последние две недели – весь её отпуск плюс вынужденный отпуск за свой счёт – пронеслись для неё галопом. Вернувшись в родной дом, она будто бы попала в шальное торнадо, она даже не успела попрощаться с родителями. Алиса не хотела уезжать, но ей нужно было обратно, в ту свою «налаженную» жизнь, которую она собиралась круто изменить. Потому что никакая это не жизнь, а так, лишь видимость благополучия.

Всё, что ей пришлось испытать в это незапланированное возвращение домой можно сравнить, пожалуй что, с остросюжетным сериалом от «Нетфликс»: она пересмотрела отношения с родителями, пережила вместе с Ярославом внезапное возвращение из небытия его матери, побывала на подпольных боях, на допросе в полиции, а главное – вновь обрела свою любовь, ту настоящую, которую ни время, ни расстояние не сумели сломить. Алиса не смогла сопроводить поправляющегося Ярослава обратно – обязательства её, как сотрудника Службы опеки никто не отменял – но уезжает она с лёгким сердцем. Об Ярике есть кому позаботиться. И, к тому же, она не собирается уезжать навсегда.

Ярославу впервые в жизни посчастливилось узнать, что такое настоящая семья – рядом оба его родителя и, что удивительно, они действуют слаженно и, кажется, достигли некоего взаимопонимания. Во всяком случае, отвратительных сцен с криками больше не повторяется. Алиса понимает, насколько Ярику важно прочувствовать это: все мы остаёмся детьми, наши страхи, боли, травмы тянутся за нами из детства всю жизнь. Терапия, любые её виды лишь облегчают боль, но не лечат, её не вытравить из подсознания, можно лишь проанализировать, разложить по полочкам, сделать выводы и продолжать жить. Ярославу выпала уникальная возможность пережить заново кусочек детства таким, каким оно должно было быть, и Алиса решила не мешать ему. На выходных она вернётся, и будет звонить ему каждый день в будни, но сначала решит вопрос с прошлым. Прошлым, которое – такая ирония! – ещё недавно было её будущим.

Алиса останавливается в отеле – возвращаться в квартиру, которую они делили с Максом, ей неудобно. Она стыдится своей лжи – трусливо помалкивая, она изменяла своему жениху изо дня в день, из ночи в ночь. Макс ни в чём не виноват перед ней – он таков, каков есть, а принимать или не принимать его таким, было её решением. Она приняла, смирилась с его недостатками, чтобы после, за его спиной, понять, что принимать больше не может. Что она его не любит и не любила никогда.

Алиса даже дверь не открывает своим ключом, звонит в звонок. Макс открывает ей, с улыбкой чмокнув в лоб, распахивает дверь пошире, приглашая войти, берёт у неё из рук чемодан. На нём его любимые мягкие домашние штаны и клетчатый передник, как всегда идеально чистый, независимо от того, делает он салат или готовит ягодный пирог. А готовить он умеет и любит. Ровно на секунду у Алисы щемит в груди – за последние несколько лет эта квартира стала её домом, а этот мужчина собирался стать частью её семьи. Скоро всего этого