Продана криминальному боссу - Анна Гром

Они ввалились в коридор, отчаянно целуясь и скидывая на ходу одежду. Бьянка кусалась, царапалась, срывала до хруста бельё – до невозможности жадная, она хотела всего и сразу. Макс со снисходительным смешком, которого она даже не заметила, позволил ей верховодить. Дашка толкнула его на диван, вцепилась в пряжку ремня его узких джинсов.

– Помоги, – скомандовала она, и Ковалёв, не переставая улыбаться, расстегнул ширинку и приспустил джинсы.

Дашку возбуждал этот вид. Она обожала этот орган, приносящий удовольствие. Стеснение было ей чуждо – она развернулась, влезла на диван и расставила колени по обеим сторонам его головы, сходу предъявив парню впечатляющий вид, и принялась работать над ним руками и ртом. Макс тоже умел делать хорошо – она с криком восторга насаживалась на его язык и пальцы, изгибаясь, чтобы подставить под них все свои чувствительные места.

– Трахни меня в задницу, – рявкнула она, и Макс, поставив её на четвереньки, выполнил в точности всё, что она требовала.

Дашка ловила кайф от своей победы, она ловила кайф, глядя, как Макс кончает ей на лицо, в рот, на грудь, ей нравилось чувство стянутости кожи, нравилось, как от спермы саднит мелкие ранки, как он наотмашь бьёт её по заднице за то, что она «чертовски плохая девчонка».

Она не осталась на ночь, Макс и не настаивал.

Но она пришла на следующую ночь.

Пришла бы и в третью, но Макс сказал, что занят. Они встречались трижды в неделю, и, однажды Дашка поняла, что хочет перетащить к нему чемодан и всецело подстроить под себя его странное расписание. Ей хотелось большего. Ей всегда хотелось большего, будь то сумма на кредитке или чьё-то внимание, а чёртов Макс Ковалёв всё ещё оставался независимым от неё.

Глава 36

Она слишком часто думала о нём. Посиделки с подружками уже не были так веселы, как раньше, а оставаясь в одиночестве, Дашка всё чаще вспоминала Лену, грустила о ней.

Открывала её инстаграм, вылавливала там редкие фото Саши Воскресенского. Предавалась ненависти. А после снова звонила Максу. Часто, гораздо чаще, чем прилично. Да что такое вообще прилично? Дашка, родившаяся на стыке двух культур, ни одной не усвоила в полной мере – отец, рано овдовевший и сменивший после их матери уже четвертую жену, больше баловал их с Леной, чем воспитывал.

Она стала дарить Максу подарки: дизайнерские шмотки, очки, гаджеты. Дашка никогда не смотрела на ценники, и, конечно же, никогда их не отрывала.

– Слушай, я надеюсь, ты понимаешь, что всё это не серьёзно. У меня есть девушка.

Он сказал это как бы между прочим, будто бы шутя – Дашка замечала, что он вообще редко бывает чём-то всерьёз озабочен. Они валялись в постели – два взмокших, расслабленных тела – и Дашка едва смогла собрать мысли в кучу, чтобы осмыслить его слова.

Она в упор не хотела замечать женских тряпок в его квартире, упорно не желала мириться с тем, что четыре ночи из семи он проводит с другой. Она ни с кем не собиралась делиться своим новым приобретением. И уязвленное женское самолюбие, которое закололо вдруг где-то под левой грудью, шло побоку.

– Брось её, – заявила она, рявкнула, словно приказала, но Макс, казалось, даже не почуял, как сменился тон её голоса. Расслабленный, чуть циничный кайфуша по жизни, притом рьяный зожник и веган (оказалось, он ещё и инструктор по правильному питанию) – бабы вились возле него, как пчёлы, и Дашка сама не помнила, как оказалась такой же пчелой, которым Макс Ковалёв не вёл счёта. Её не устраивал такой расклад. Ни при каких условиях. Уложив его в постель, она ничего не выиграла, кроме минутного торжества победы. Его сердце ей не принадлежало.

– Зачем? – рассмеялся Макс. – Она классная. Кира – лучшая татуировщица в городе. Это она всё сделала. – Макс был покрыт татуировками от шеи до крестца, от коленей до щиколоток. Чёрт, сколько же времени они вместе?! – Вот её портрет.

Он ткнул пальцем на рисунок, выбитый на плече. А Дашка думала, что это Мерилин Монро.

– Пусть бьёт кому-нибудь другому, – невозмутимо хмыкнула она, поднимаясь с постели.

– Не жадничай, – Макс игриво потрепал её за волосы, а потом отправился на кухню делать себе смузи из пророщенного зерна и грейпфрута. – У нас с ней свободные отношения. Можем оставить все, как есть. Хочешь, познакомлю с ней? Она реально крутая.

Он говорил о ней с восхищением. Дашка почувствовала, что сейчас сама себе откусит язык.

– У меня есть деньги.

– У меня тоже. Мне хватает.

– У меня дохрена денег. Я могу купить тебе весь этот сраный зал. Он будет твой.

Она не знала, какой ещё аргумент применить. Годился любой способ – она готова была купить его расположение.

– Ты забавная, Даш.

У неё перед лицом помахали красной тряпкой. Её, как собаку, растравили и оставили без крови. Колесо раскрутилось, Дашка уперлась рогом. Она не могла, просто не могла отступить. От своего отца, Володи Калинских, она могла добиться своего бычьим упрямством и истерикой, но Макс Ковалёв – не её отец, он совершенно чужой ей мужик, который не брал на себя никаких обязательств. Здесь такое не сработает. Но Дашка уже не могла остановиться. Она пошла за советом к Вите – начальнику её охраны, от которого ей часто влетало за то, что она каким-то совершенно волшебным образом умудрялась сбежать из-под опеки.

– У Владимира Юрьевича есть враги. Вы не должны себя так безответственно вести, Дарья Владимировна, – выговаривал он ей, когда она впервые умотала с Максом на мотоцикле. – Он едва пережил смерть Елены Владим…

– Я просто потрахаться захотела, всё нормально, – оборвала его тогда Дашка, с удовольствием замечая, как он, благовоспитанный мужчина средних лет, заливается краской. Она не хотела слышать о Лене, не хотела снова предаваться тягучим, тоскливым мыслям. Не хотела вспоминать об Саше Воскресенском, но думала и думала о нём день за днём, как долбаная мазохистка.

Его образ всегда присутствовал в её жизни каким-то несмываемым оттиском, тенью, неискоренимым воспоминанием, записанным в подкорку. Как никогда не забывается первая влюблённость, так Дашка не могла забыть ему его пренебрежения.

Ей было всего шестнадцать, и тогда она ещё только училась принимать и понимать себя. Тогда она всерьёз засомневалась в своей привлекательности, и лишь множество и множество