Опальная фаворитка - Людмила Вовченко

просила.

— Но теперь есть.

Жюль посмотрел на Клэр.

Взгляд человека, которого продали без нотариуса.

— Мадемуазель.

— Месье.

— Я здоров.

— Прекрасно.

— У меня ничего не болит.

— Ещё лучше.

— Я не нуждаюсь ни в каких процедурах.

— Тогда сидите у камина.

Он замер.

— Всё?

— Всё.

Подозрение.

— Вы не будете меня уговаривать?

— Нет.

Жюль посмотрел на жену.

На Элеонору.

Снова на Клэр.

— Хорошо.

Клэр улыбнулась.

— Чай?

— Да.

— Люси.

Через пять минут виконт сидел у камина с чашкой горячего чая, смотрел на происходящее и постепенно начинал подозревать, что его мужское достоинство обошлось подозрительно дёшево.

Клэр видела.

По лицу.

Сначала облегчение.

Потом интерес.

Потом лёгкое оскорбление.

Потом — особенно когда Софи начала восторгаться тёплой ванной — первая мысль:

«А что там такого?»

Прекрасно.

Она не спешила.

К полудню Бельфонтен превратился в организм.

Люси бегала между комнатами.

Маргарита встречала гостей и каким-то невероятным образом перестала выглядеть женщиной, которую в любой момент может вызвать Женевьева и отчитать за слишком громкое дыхание.

Теперь она командовала лакеями.

Тихо.

Но командовала.

— Этот плащ сюда.

— Нет, не туда.

— Мадам де Варенн нужна высокая скамья.

— Жак, быстрее.

И даже голос стал другим.

Клэр заметила.

Улыбнулась.

Жанна на кухне объявила войну всем, кто пытался войти без причины.

Матьё научился проскальзывать.

Единственный.

Потому что приносил ей новости и крал не еду, а горячие булочки, что, по мнению Жанны, было «совсем другое».

Фурнье закончили вторую ванну ровно в час.

На три часа позже обещанного.

На четыре раньше, чем ожидала Клэр.

Лоран стоял, вытирая руки.

— Готово.

Мишель рядом:

— Я говорил.

Лоран повернулся.

— Ты говорил к полудню.

— Почти.

— Сейчас час.

— Это после полудня.

— Именно.

Клэр заплатила им часть.

— Завтра нужны ещё две лавки.

Оба замерли.

— Завтра?

— Да.

Лоран посмотрел на двор.

На кареты.

Потом на неё.

— Понял.

Мишель тихо сказал брату:

— Надо было брать дороже.

Клэр подняла голову.

— Я слышала.

Мишель побледнел.

Лоран медленно отступил.

— Мы пойдём.

— Идите.

— До завтра.

— С ценами сегодня.

Они ушли.

Клэр услышала за дверью:

— Я же говорил, она слышит.

— Ты шептал громко.

Софи де Монтреваль первой решилась на уход за лицом.

Через десять минут она лежала с тонким слоем мёда на коже и пыталась разговаривать.

Клэр смотрела сверху.

— Не надо.

— Что?

— Разговаривать.

— Почему?

— Потому что маска.

— Я умею.

— Вижу.

Софи закрыла рот.

На три секунды.

— А мужу можно?

— Можно.

У камина Жюль опустил чашку.

— Что именно?

— Маску.

— Нет.

Софи повернула голову.

— Почему?

Клэр удержала её лицо.

— Не двигаться.

— Но…

— Мадам.

Софи замерла.

Жюль посмотрел на жену.

Потом на Клэр.

Уголок рта дрогнул.

Клэр заметила.

— Вам смешно?

Он выпрямился.

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Хорошо бы вам расслабиться.

— Я расслаблен.

Клэр посмотрела на его позу.

Спина прямая.

Плечи подняты.

Кисть сжимает чашку.

— Конечно.

Жюль проследил за её взглядом.

Медленно опустил плечи.

Ирен захихикала.

Элеонора смотрела на всё с наслаждением женщины, которая привезла людей в цирк и оказалась права.

Шарлотта пока молчала.

Наблюдала.

Вот её Клэр чувствовала кожей.

Не враждебность.

Проверка.

Когда Софи закончила, кожа на лице стала мягче, спокойнее, без привычной сухости вокруг носа.

Никаких чудес.

Но Софи посмотрела в зеркало.

Ахнула.

— Я моложе!

Клэр закрыла глаза.

— Нет.

Все замолчали.

Софи повернулась.

— Что?

— Вы выглядите отдохнувшей. Кожа увлажнена. Цвет лица лучше. Вы не стали моложе за двадцать минут.

Ирен засмеялась.

Элеонора тоже.

Софи посмотрела ещё раз.

Потрогала щёку.

— Всё равно хорошо.

— Это уже правда.

Шарлотта впервые улыбнулась.

Совсем немного.

К двум часам Жюль де Монтреваль дошёл до стадии «мне всё равно».

Клэр ждала.

Он сменил чашку чая на бокал вина.

Потом встал.

Походил.

Посмотрел в окно.

Снова сел.

Потом увидел, как Ирен после короткого массажа плеч вращает шеей.

Спросил:

— Лучше?

Ирен посмотрела.

— Очень.

— Гм.

Клэр ничего не сказала.

Жюль повернулся к ней.

— А мужчинам вы делаете то же?

— Зависит от мужчины.

Брови поднялись.

— В каком смысле?

— От того, что ему нужно.

— Ясно.

Ничего ему не ясно.

Клэр видела.

— У вас болит спина?

— Нет.

— Шея?

— Нет.

— Плечи?

— Нет.

Он помолчал.

— Иногда.

Клэр кивнула.

— Хотите попробовать?

Жюль посмотрел на женщин.

Все смотрели на него.

Он нахмурился.

— Нет.

Пауза.

— То есть…

Клэр ждала.

— Если это недолго.

Софи хлопнула в ладоши.

— Я знала!

Жюль повернулся к жене.

— Софи.

— Что?

— Молчи.

Она улыбнулась.

— Конечно.

Не молчала.

Жюль оказался худым под одеждой.

Не слабым.

Жилистым.

На спине — напряжение человека, который слишком много времени проводит в седле и в карете.

Клэр уложила его на стол.

— Расслабьтесь.

— Я расслаблен.

Из-за ширмы донёсся голос Софи:

— Он врёт.

Жюль закрыл глаза.

— Почему она здесь?

Клэр ответила:

— Потому что это её муж.

— Именно поэтому и спрашиваю.

Софи засмеялась.

Клэр положила руки ему на плечи.

Мужчина сразу замолчал.

Мышцы твёрдые.

Особенно между лопатками.

Она начала мягко.

Жюль не двигался.

Только пальцы на краю стола сначала были напряжены.

Потом медленно разжались.

Клэр видела.

Через пять минут он выдохнул.

Софи:

— Ну?

Жюль не ответил.

— Жюль?

— Тихо.

— Тебе нравится?

— Софи.

— Это да?

Клэр прикусила губу.

Жюль открыл один глаз.

Посмотрел на неё.

Очень серьёзно.

— Если вы засмеётесь, я уйду.

— Лежите.

— Вы смеётесь глазами.

— Это не запрещено.

Он снова закрыл глаз.

Через десять минут лицо мужчины стало совсем другим.

Лоб разгладился.

Рот перестал быть тонкой раздражённой линией.

Подбородок расслабился.

И тут произошло худшее.

Он издал тихий звук.

Очень похожий на довольное мычание.

За ширмой наступила абсолютная тишина.

Клэр замерла на полсекунды.

Жюль тоже понял.

Слишком поздно.

Софи выдохнула:

— О боже.

Жюль открыл глаза.

Клэр увидела, как по его лицу проходит вся трагедия взрослого мужчины, чья репутация только что умерла в присутствии пяти женщин.

Сначала ужас.

Потом отрицание.

Потом злость.

Потом решение сделать вид, что ничего не было.

— Это был выдох, —