Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Угу…

— Что? — она нахмурилась, не расслышав.

Он глубоко вдохнул, будто набираясь сил, словно этот ответ срывал с него последнюю броню, и произнёс:

— Я боюсь снова тебя потерять.

Слова были хриплыми, срывающимися, будто каждая буква проходила сквозь нож.

И сердце у неё дрогнуло. Совсем немного — но дрогнуло.

Мин И молчала. Затем — улыбнулась.

Она тихо воскликнула — «Ай-я!» — с притворным изумлением, как будто услышала нечто невероятное, и, сменив руку, продолжила подпереть подбородок, не отводя взгляда от него:

— Властитель Цинъюня, склоняющий голову передо мной… Не боишься потерять лицо?

Но для Цзи Боцзая, который ночами сгорал от снов, где она принадлежала другому, — лицо, гордость, честь стали делом второстепенным. Всё, что имело значение, — она рядом или нет.

Он слабо кашлянул, стиснул виски, будто пытался унять бурю, что бушевала в черепе:

— В любом случае… только не ходи к нему.

— Даже на один короткий взгляд? — с прищуром уточнила Мин И.

— Ни одного взгляда, — пробормотал он, сжавшись, как зверь, пойманный в капкан, — даже одного недостаточно, чтобы сойти с ума.

Он сжал голову руками, словно та могла вот-вот лопнуть от боли, а душа — от ревности.

Мин И молча смотрела на него, как на больного, которого и жалко, и оттолкнуть нельзя. Затем, всё же поднявшись, шагнула к нему.

Цзи Боцзай, будто зверь, почуявший приближение опасности, напрягся до предела. Глаза, чернеющие от тревоги, метнулись вверх, к ней — и замерли.

А она… просто села рядом. Рядом — и спокойно, без слов, протянула ладонь и коснулась его виска.

— Ты слишком утомлён, — тихо сказала Мин И. — Поспи немного.

Тёплые подушечки её пальцев скользнули по его виску, как мягкое дыхание весеннего ветра. Цзи Боцзай, потерянно вглядываясь в её глаза, вдруг почувствовал: боль, что сверлила череп уже несколько дней, словно притихла, отступила, оставив лишь тихое эхо.

Но даже так — он упрямо покачал головой:

— Ты хочешь дождаться, пока я усну, а потом сбежать к нему. Я не позволю.

Мин И громко вздохнула и закатила глаза:

— А вчера, напомни, кто разрушил твою сеть юань?

Он опустил глаза, сжал пальцы. И кивнул.

— Если бы я хотела сбежать, — её голос стал холодным и резким, — я могла сделать это тогда. Несколько мгновений — и я бы исчезла. Но я осталась. Почему, как думаешь?

Словно простая истина вдруг обернулась загадкой, Цзи Боцзай застыл, не находя слов.

— Спи, — устало бросила она. И, не дожидаясь ответа, мягко потянула его за плечо, укладывая голову ему на свои колени. — Вот так. Теперь, надеюсь, ты убедился: я не собираюсь никуда убегать.

Она смотрела на него сверху вниз, чуть хмурясь, как мать на капризного ребёнка, что слишком долго боролся со сном.

Цзи Боцзай, услышав в её голосе нотки раздражения, послушно закрыл глаза. И в тот же миг, как будто по волшебству, сон нахлынул на него, словно приливная волна, и накрыл с головой. Он почувствовал, как усталость отступает, а сознание погружается в долгожданную тьму.

Ему снился их свадебный день. Нет, не их общий, а два — раздельных. Словно две повозки с алыми покрывалами разминулись на узкой дороге: одна увозила его в одиночество, другая — её в чужую жизнь. Он тянулся, но тропы уже разошлись, как нити на лопнувшем шелке, и больше не сходились.

Во сне он видел, как у Мин И родилась дочь — милая, с яркими глазами и чертами лица, вырезанными с лица Чжоу Цзыхуна. Девочка смеялась, цеплялась за подол матери, и та — та смотрела на него с холодом в глазах, медленно, чётко выговаривая:

— Цзыхун лучше тебя. В тысячу раз лучше.

Потом — пустота. Он искал её в каждом переулке Чаояна, в изысканных садах Му Сина, в заснеженных улицах Фэйхуачэна и ледяных чертогах Цансюэ. Искал — и не находил. Нигде.

Этот сон был длинным, как вечность. Он бежал, пока не сбился с ног, пока сердце не начало выть от усталости. И тогда, на краю ледяного обрыва, он оступился и полетел вниз — в чёрную бездну.

И кто-то поймал его.

Чьи-то тёплые ладони обхватили его дрожащие пальцы, чей-то голос, знакомый до боли, раздался с привычной насмешкой:

— И ты после этого смеешь звать себя первым лекарем шести городов? Бессонница и кошмары — и ты ничего не можешь с этим сделать?

— Госпожа моя, — с тоской протянул Янь Сяо, — у него болезнь не тела, а сердца. А от такого даже я бессилен.

— В другой раз надо было просто вливать ему в глотку сонное зелье и не спорить, — недовольно фыркнула Мин И, не отпуская его руки.

Янь Сяо нервно дёрнул уголком губ.

— Кто в этом мире, скажи мне, осмелится вливать лекарство в горло самому Императору? Мы, простые смертные, ни храбрости не имеем, ни такого умения.

Мин И покачала головой, взяла с края стола чашу с тёмным, густым отваром и, ничего не говоря, наклонилась к кровати, где лежал всё ещё мечущийся в бреду Цзи Боцзай.

Но стоило ей повернуться, как их взгляды встретились.

Он приоткрыл глаза. Слабый, затуманенный, словно пробудившийся на миг из тяжёлого кошмара, он тихо сжал её руку — будто только что вырвался из долгой, чёрной ночи, и теперь, наконец, снова нашёл её.

Мин И, не изменившись в лице, сухо бросила:

— Открой рот.

И он послушался. Ни единого вопроса, ни капли подозрения. Она велела — он открыл. Она поднесла — он пил, большими жадными глотками, не задумываясь, горькое ли это лекарство или смертельный яд.

Когда чаша опустела, он вновь сжал её ладонь в своей — на миг, едва заметно — и снова провалился в сон, на этот раз крепкий, спокойный, без слов и образов.

Мин И молча поставила пустую чашу и, поднявшись, потянулась с ленивым изяществом. Она сделала шаг к выходу, когда Янь Сяо, всё это время, стоявший в оцепенении, внезапно пришёл в себя и с ужасом бросился вперёд, преграждая ей дорогу.

— Г-госпожа, прошу! — у него даже голос сорвался. — Ты не можешь уйти сейчас! Если он очнётся, а тебя рядом не окажется — он нас всех живьём похоронит!

— Не переживай, я недалеко, — Мин И махнула рукой, шагнув к выходу. — Учитель сейчас у стен дворца. Похоже, хочет меня видеть.

Янь Сяо замер в нерешительности, глядя ей вслед.

— Я вернусь через полчаса, — не оборачиваясь, бросила она и с ленивой грацией исчезла за порогом, словно выходила не из заточения,