Коронуй меня замертво - Лив Зандер

темные окна в углу дворца, зашторенные так плотно, что свет умирает на швах — зашитый наглухо мавзолей. Несколько дней Каэль держал дверь на расстоянии, отказывая мисс Хэмпшир, отказывая горничным, отказывая себе в еде.

Отказывая мне.

Корзина врезается в сгиб локтя, когда я поднимаюсь с земли. Нет. Даже если бы Вейл питал ко мне искреннюю привязанность, чего нет и в помине, грязный лжец — его брат отгородился от меня так полно, так бесповоротно, что спасать здесь больше нечего.

Я поворачиваюсь к живой изгороди, ведущей обратно к кухням, прижимая корзину к груди, травы внутри вздрагивают при каждом шаге. Поездка в карете займет весь день. Может, дольше, если…

— Элара…

Это всего лишь выдох моего имени, принесенный холодным воздухом, как хрупкая вещь, не предназначенная для утра, и все же он заставляет меня замереть.

Этого не может быть…

Я оборачиваюсь.

Каэль стоит посреди тропинки, упершись одной рукой в ребра. Каждый вдох дается ему так, словно когти раздирают плоть. Солнце полосует его лицо, и он щурится, морщась от резкого света.

Что он, черт возьми, здесь делает?

— Вам не следует здесь находиться. — Слова звучат странно, так же робко, как мои медленные шаги к нему. — Здесь слишком ярко.

— Я знаю, — говорит он, вздрагивая от боли в глазах. Затем тише: — но я должен был прийти.

Сердце бьется чаще, ритм такой же запутанный, как и мои мысли, пока я рассматриваю его. Он одет, действительно одет в чистую рубашку и брюки. Влажные золотистые волосы зачесаны назад, несколько прядей вьются вдоль свежевыбритых щек.

Боже, он сам причесался.

Он делает шаг ближе, часто моргая, когда дневной свет иглами впивается в глаза.

— Я слышал… — Его челюсть напрягается, мышца на щеке дергается. — Какая-то горничная у моей двери. Она упомянула… твоего отца.

Все внутри меня натягивается, скручиваясь в узел, как канат, за который дернули слишком сильно. Корзина виснет на руке, как когда-то отцовское, тяжелое и неровное ведро перед тем, как опустеть. Я не знаю, что сказать.

Почему он здесь?

Снаружи?

На солнце?

— Я хотел найти тебя раньше, — он сглатывает, облачко пара вырывается у него изо рта, — чтобы узнать, как ты… в порядке ли ты.

В порядке ли я.

Эти слова вскрывают что-то глубоко внутри. Я сжимаю челюсти, проглатывая ком. Я не позволю себе снова сломаться. Я уже выплакала все глаза. Я пуста настолько, что внутри все звенит.

Он подходит ближе, и его тень мягко ложится на мои ноги.

— Ты плакала, — тихо говорит он.

Я выпрямляюсь.

— Пустяки, — выдавливаю я, вытирая щеку бесполезным, лихорадочным жестом. — Правда, это…

— Тсс, — не приказывает, предлагает утешение. Мягко. Осторожно. Его рука поднимается. Замирает в воздухе. А затем касается слезы, которую я пропустила под глазом, стирая ее с такой нежностью, что что-то под ребрами содрогается. — Плачь, если нужно, Элара.

Нет, только не снова.

Не здесь. Не перед ним.

Я стискиваю зубы, сдерживая снова подступающий к горлу ком, и качаю головой.

— Я в порядке.

Но он не отступает, не уходит обратно в тень, как раньше. Он просто стоит под болезненным солнечным светом, моргая сквозь него, а его глаза слезятся от яркости.

Ему больно… и он терпит это… ради меня.

И что-то внутри меня сдается.

Следующий вдох оборачивается всхлипом. Комок в горле прорывается наружу, и его уже не скрыть. Зрение затуманивается все сильнее, пока его грудь не превращается в простое пятно цвета, пока травы в моей корзине не начинают двоиться и троиться, пока боль внутри невозможно больше удерживать.

Звук, который я ненавижу, вырывается из меня — тихий, надтреснутый, детский. Корзина выскальзывает из рук, травы рассыпаются у сапог.

Каэль подхватывает меня за плечи прежде, чем я успеваю упасть на колени, притягивая к себе с такой нежной заботой, что это окончательно меня губит. Под моей щекой его теплая и надежная грудь — единственное надежное место в этом проклятом мире.

— Шшш… — он обнимает меня одной рукой за спину, другой придерживает затылок, пропуская пальцы сквозь влажные пряди. — Выплесни все.

Почему-то от этого становится только хуже.

Я рыдаю в его рубашку, содрогаясь так сильно, что ребра ноют при каждом вздохе. Он не каменеет, не отстраняется от моих соплей и слез. Я чувствую лишь тяжесть его ладони между лопатками, ритмичное, медленное поглаживание по спине, словно он заново учит меня дышать.

Когда рыдания стихают, превращаясь в тихие всхлипы, он прижимается губами к моим волосам.

— Останься, — шепчет он, как молитву, затерявшуюся в моих прядях. — Пожалуйста.

Эта просьба выбивает у меня почву из-под ног. Я думала, что та хрупкая близость, которую я по крупицам собирала в общении с ним, окончательно разбилась в пещере, а теперь он просит меня остаться? Почему?

Но неважно, почему.

Это больше не мой выбор, и он никогда не был моим. Какую бы тонкую нить я ни пряла между собой и Каэлем, Вейл никогда не планировал дать ей оборваться. Он этого не допустит.

— Я не могу. — Мой голос надламывается, когда я отстраняюсь от тепла его груди. — Я должна ехать. Мама… Дарон. Я нужна им.

Он кивает, касаясь подбородком моей макушки. В этом жесте нет спора, нет отвергнутого короля. Только понимание.

И еще…

— Тогда я привезу их сюда.

— Что?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо; свет больно бьет его по глазам, пока они не начинают блестеть, но он продолжает смотреть.

— Твою мать. Твоего брата. Позволь мне привезти их сюда.

Я моргаю, глядя на него, уверенная, что ослышалась, пока смысл слов не доходит до меня.

— Сюда? Во… дворец?

— Гниль повсюду, даже во дворце. — Он бросает взгляд на зашторенные окна, а затем снова на меня, густой оранжевый свет утреннего солнца придает его лицу теплое сияние. — Здесь пайки скудные, но регулярные. Белье чистое. Вода свежая, из источника.

— Вы бы сделали это?

Его глаза на мгновение изучают мое лицо. Что он ищет — не знаю.

— Да.

Две буквы, простые и бесхитростные, но от них в душе поднимается смятение.

— Почему?

Вопрос повисает между нами в утренней тишине, тяжелый, как влага в морозном воздухе. Вина — жестокая подруга, а стыд еще жестче. Пытается ли он искупить грехи? За страдания, которые, как он знает, он причинил? А вдруг эта интимность между нами вовсе не разрушилась?

Легкие на мгновение замирают. Что, если она стала глубже, чем я думала?

— Возможно, все просто: я этого хочу, — признается он наконец охрипшим голосом. — Хочу отплатить за твою доброту, за твое терпение. — Короткий