Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Звук застревает у меня в горле, пытаясь обернуться всхлипом, но вместо этого становясь смешком — неровным, влажным, болезненным, как колика в боку. Я прижимаю ладонь ко рту, но смех все равно просачивается наружу.

Слабая улыбка касается его губ ровно до тех пор, пока синие глаза снова не сужаются, когда солнце выходит из-за облака.

— Ну так что?

Я изучаю его сквозь пелену слез. То, как он жмурится на солнце. Как медленно вдыхает, словно пытаясь согреть воздух, прежде чем тот ударит по легким. А что, если ситуация не так безнадежна? Что, если не все потеряно?

Инстинктивно мой взгляд скользит вниз по его горлу, и на этот раз не для того, чтобы проверить сыпь. Нет, я смотрю именно на то место, где дергается кадык — туда, где Вейл может вскрыть горло своему брату в тот самый миг, когда тот поднимет корону.

Если только я не помешаю этому.

Я вряд ли смогу предупредить его о плане брата, не выдав себя. А моя семья? Мудро ли втягивать их в этот кошмар? Я не уверена, но Каэль прав. Дворец в упадке, да, но это все равно лучше, чем город.

Превозмогая напряжение в руке и тонкое чувство тревоги в пальцах, я поднимаю ладонь и кладу ее ему на шею. А затем киваю.

— Везите их.

Если интриги Вейла означают смерть Дарона, значит, пришло время и мне начать свою игру.

Глава двадцать вторая

Элара



Все тянется дольше, чем мы предполагали.

Дарон больше не может выносить тряску, об этом мне сообщил зашедший ранее гонец. Дороги стали совсем разбитыми, так что его пришлось уложить на доски, переложенные одеялами. Они делают остановки на каждой миле: то когда у него перехватывает дыхание, то когда боль затмевает рассудок.

Ожидание давит физически, оно тяжелое и удушающее. Это займет несколько дней…

Игнорируя тревожный вихрь в груди, я поворачиваюсь к очагу, притаившемуся в углу. Опускаюсь на колени, пачкая юбку в золе, и складываю из щепок конструкцию так, как учила мисс Хэмпшир. Она говорила, что в этих стенах лучше всего работает именно так: крест-накрест и запастись терпением.

Я высекаю искру. Кремень брызжет огнем. Одна искорка цепляется за дерево, едва не гаснет под робкой струйкой дыма, но затем разгорается — слабая, скудная, но живая.

Во дворце все еще полно хвороста и дров. Это поможет Дарону отдохнуть, когда они наконец⁠…

В дубовую дверь стучат.

Трижды. Ровно. Неспешно.

Последняя щепка выскальзывает из ладони и стучит по кирпичам, по животу пробегает ледяная судорога. Во всем замке лишь один человек стучит именно так небрежно, больше издевкой, чем ради приличия.

Я смотрю, как пламя вспыхивает и оседает. Считаю: вдох, второй. Собираюсь с духом перед тем, что должна сделать.

Перестать быть пешкой и стать королевой.

Пока Каэль умоляет меня остаться, единственное, что удерживает его от того, чтобы перерезать мне горло — это если Вейл перережет горло брату первым. Единственный способ уменьшить риск? Играть с Вейлом по его правилам.

Снова стук.

Тот же размеренный ритм.

— Не заперто, — отзываюсь я.

Защелка поворачивается, и входит Вейл — сначала появляется тень, затем расшитый шелк, строгие линии и тихая надменность человека, который никогда не оказывается где-то случайно.

Я поднимаюсь от очага, вытирая сажу об руки.

— Чего ты хочешь?

Он отвечает не сразу. Тишина впитывает отголоски того, что было сказано между нами в саду: его тихое, мягкое, словно яд, обещание убить меня собственноручно; мой ответ, острый как нож, о его бездушии; известие о том, что отец захлебнулся собственной гнилой кровью.

В огне трещит полено.

Вейл смотрит на пламя, затем на шторы, которые я задернула на ночь, и лишь потом переводит взгляд на меня.

— Чего я хочу? — наконец повторяет он, и голос его небрежен, как приставленное к коже лезвие. Уголок рта его едва заметно дергается. Не от веселья, скорее по привычке. — Увидеть, намерена ли ты закончить начатое.

К горлу подкатывает противный и знакомый жар.

— Закончить начатое… — эхом отзываюсь я. — Ты имеешь в виду тот план, который ты и не собирался давать мне закончить?

Его взгляд неподвижен, но в глубине глаз что-то ожесточается. Он проходит вглубь покоев и закрывает дверь. Щелчок защелки звучит так окончательно, что помещение будто сжимается.

— Давай не будем тратить вечер на притворство. Мы оба знаем, зачем я здесь.

О, я прекрасно знаю. Но если несколько часов назад моя цель казалась недостижимой, то и его тоже. Без меня Вейл ни на шаг ближе не приблизился к тому, чтобы заставить брата снять корону, чем в тот день, когда он впервые возник среди могил.

— Потому что я тебе нужна.

— Именно, — говорит он с таким энтузиазмом, будто сообщает температуру воздуха в покоях. — Его Величество лично покинул дворец сегодня утром, по крайней мере, так болтают слуги. Поразительно. — Он скрещивает руки на груди, слегка откинувшись назад, и кажется расслабленным лишь так, как бывает расслаблен меч в ножнах. — Что бы там между вами ни происходило… — Пауза. — Похоже, его сердце смягчается по отношению к тебе. Именно так, как мы и надеялись.

Я хмыкаю.

— Мы.

Он на мгновение поджимает губы.

— Ты завоюешь его сердце. Ты заставишь его снять корону.

— А потом ты перережешь ему глотку, — заканчиваю я. — Да. Я поняла твою поэзию в саду.

— Королевству нужен король, который будет действовать.

— Королевству нужна накормленная корона! — огрызаюсь я. — И твое маленькое братоубийство ничего не даст ни мне, ни Дарону, ни кому-либо еще. Это нужно только твоему тщеславию.

— Тщеславию? — выплевывает он. — Я намерен утолить голод проклятия при первой же возможности. Я не мой бесполезный сводный брат, который позволяет королевству гнить заживо из-за своего нытья и мягкосердечия.

Это слово… Сердце.

Он поджимает губы, едва оно слетает с языка, будто осознав, что только что подставил запястье под тот самый нож, который я вручила ему в саду. Почему это так его задело?

Я смотрю ему прямо в глаза и чеканю:

— У него оно хотя бы есть.

— О да, великое сердце! — Смех Вейла звучит зло, этот резкий звук словно царапает стены. — Пощадить одну женщину и бросить целое королевство гнить. Он ублажает свою совесть, пока крысы пируют мертвецами на улицах. Неужели мой брат заставил тебя в это поверить, а? — Губы кривятся, голос сочится ядом. — Он уже начал казаться тебе златокудрым