Дочь его врага - Виктория Богачева

самом краю, натянув покрывало до подбородка. Между мной и Эшвортом было достаточно места, чтобы уложить ещё троих. Он лежал поверх покрывала, не раздеваясь, закинув руку за голову.

Я всматривалась в тёмный потолок и думала тогда только об отце.

Жив ли. Что с ним. Как мне выбраться отсюда.

Чужой, ненавистный мужчина лежал рядом со мной постели.

А теперь этот мужчина валялся на полу без сознания, и метка долга, которую потребовал от него мой отец, медленно его убивала. И я сидела рядом на коленях, мазала ему руку лечебной мазью и пыталась привести в чувства.

Как всё перевернулось.

Я забралась на кровать и легла, не раздеваясь, поверх одеяла, повернулась на бок и сунула сложенные ладони под щеку. Со своего места я видела Эшворта. Его грудь медленно поднималась и опускалась.

Я закрыла глаза, и мне показалось, что не прошло и минуты, когда первый импульс хронометра вырвал меня из забытья, которое я бы даже не назвала сном. Я спустила ноги на пол, подошла к Эшворту, проверила пульс, обтёрла лицо и шею мокрым полотенцем, нанесла мазь на метку.

Затем вернулась на кровать, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Второй импульс заставил меня подскочить, и я вновь повторила все от начала до конца. Затем третий импульс. Четвертый. Пятый. Шестой.

Ночь тянулась бесконечно, и я поднималась с кровати на одном лишь упрямстве. Мои глаза закрывались раньше, чем голова касалась сложенных рук.

Седьмой импульс я проспала.

Проснулась сама, рывком, от острого чувства, что что-то не так. Сердце заколотилось ещё до того, как я открыла глаза, и первое, что я сделала, — посмотрела на пол.

Покрывало лежало смятым комом. Подушка, полотенце, таз с водой. Баночка с мазью.

Эшворта не было.

Я резко села на кровати, чувствуя, как меня захлестывает паника, по потом подняла взгляд и увидела его.

Он сидел в кресле напротив. Бледный до синевы, но живой. За его спиной в узком окне разгоралось холодное, серо-розовое утро.

Но живым. Определённо живым.

— Ты... — я хотела сказать что-то осмысленное, но горло перехватило, и вместо слов получился какой-то сиплый, жалкий звук.

— Хронометр, — подсказал Эшворт. — Он разрядился после шестого заряда. Старая модель, хватает максимум на три часа.

Я механически кивнула. Глупая какая-то беседа.

— Сколько я проспала? — спросила я.

— Часа два. Может, больше.

Я бросила взгляд на его левое предплечье. Рукав рубашки был закатан, и я видела метку. Она была по-прежнему темной и воспаленной, но словно уменьшилась наполовину с минуты, как я вошла в спальню ректора. И по коже больше не расползались те жуткие жгуты.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Паршиво, — он криво, болезненно усмехнулся.

Он опустил затылок на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Когда ты очнулся?

— Не знаю. Было ещё темно.

— Почему не разбудил меня сразу?

Я чувствовала странную досаду, потому что Эшворт видел меня в таком уязвимом положении. Видел меня спящую.

— Не такой уж я монстр, Беатриса, — он распахнул глаза и посмотрел на меня. — Чтобы будить измотанную девушку.

Я совсем не это имела в виду, но не стала оправдываться.

— Ты сняла амулет, — задумчиво произнес Эшворт.

Я механически коснулась шеи и лишь потом вспомнила, что амулет лежал в кармане.

— Он упал ночью, когда я тебя перетаскивала на покрывало. Дверь была заперта, так что я не стала надевать.

Ректор молча кивнул. Эшворт смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за всё время, что я провела в академии. И, честное слово, прежние холодные, тяжелые взгляды меня вполне устраивали, потому что были привычными. И не вызывали желания оказаться где угодно, только не в этой спальне незадолго до рассвета.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, потому что надо было сказать хоть что-то, пока его взгляд не довел меня до чего-нибудь непоправимого. — И выпить воды. Ты потерял много и сил.

Ухватившись за свою идею, я вскочила.

— И тебе нужен хороший магический целитель. Не из академии, конечно. Он и в прошлый раз слишком пристально смотрел на тебя. Наверняка увидел метку, но, надеюсь, не смог опознать, все же она отличается от описанных в учебниках, — я говорила быстро и часто, чтобы заполнить тишину и избавиться от неловкости, поселившейся где-то внутри.

— Беатриса... — перебил меня Эшворт, и я резко развернулась к нему, не взглянув, впрочем, ему в глаза.

— Что?

— Спасибо.

В купальню я от него просто сбежала. И вновь стояла и смотрела в зеркало, и вновь без амулета из отражения на меня глядела бледная, измученная Беатриса с отпечатком ладони на щеке.

Глава 23

Он взял кружку, и наши пальцы столкнулись. Я отдёрнула руку быстрее, чем нужно, и отступила к подоконнику.

Эшворт пил медленно, мелкими глотками. Я стояла у окна и смотрела во двор, где уже появились первые курсанты, и делала вид, что меня страшно интересует утреннее построение.

— Твоя метка горит с первого дня, верно? С того момента, как я здесь оказалась.

— И?

Я обернулась.

— И сколько ты ещё выдержишь?

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты сказал не тревожиться за твой магический резерв и перевёл тему. Это не обсуждение. А сегодня ночью я нашла тебя на полу без сознания, с чёрными жгутами по всей руке. Так что, прости, но я буду тревожиться. И я хочу все выяснить.

Эшворт смотрел на меня, и я видела, как он борется с желанием уйти от ответа. Но он был слишком ослаблен. И на этот раз не мог от меня сбежать, потому что сбежать было некуда.

— Что ты хочешь выяснить? — устало поинтересовался он. — Ты сама изучала эту магию в академии. Уверен, вам рассказывали о ней даже больше, чем знаю я. Метка долга жизни обычно реагирует на единичную угрозу. Кто-то нападает, она вспыхивает, носитель действует, угроза устранена, метка гаснет. Так это должно работать.

— Но у тебя все не так.

— Да, не так, потому что угроза не единичная, а постоянная. Ты находишься в закрытой мужской академии под чужой личиной, тебя разыскивает имперская стража, тебя подозревает Гронер, ты не нравишься адъютантам. Метка реагирует на всё. На каждый косой взгляд, на каждый слух, на каждого человека, который может тебя раскрыть.

— Предполагалось, что здесь я буду в безопасности. Именно потому отец отправил меня сюда.

Вместо ответа Эшворт фыркнул.

— Но мне здесь не безопасно. Мне здесь опаснее, чем где бы то ни было. И ты это чувствуешь каждую секунду.

Ректор вновь промолчал. Очевидные вещи не требовали подтверждения.

Отец