Рождественский Грифон - Зои Чант

— Мигрень, полагаю. О, это человеческая штука, папа. Я бы не подумала, что оборотни от них страдают, но, ну. Ты знаешь…

После этого ободряющего проявления солидарности Хардвик и Дельфина вывалились в вестибюль.

— Мне так жаль, — сразу же сказала Дельфина. Ее голос был напряженным. — Что тебе нужно?

— Тишина.

Она застыла под его рукой, и он молча выругался на себя.

— Не ты. Их. Есть комната, куда мы можем пойти, или…?

— Наверх.

Его голова все еще пульсировала. Дельфина провела его через вестибюль к лестнице, и он не облегчал ей задачу. Его ноги хотели сдаться и позволить ему упасть там, где он стоял. Однако в конце концов они добрались до третьего этажа и до небольшой аккуратной комнаты, выходившей окнами на улицу.

Дельфина помогла ему лечь на кровать и принесла стакан воды. Он выпил его с благодарностью, зная, что должен что-то сказать, но не в силах подобрать слова.

— Проклятие, — наконец выдавил он. — Твоя тетя Гризельда — чертова угроза обществу.

Дельфина фыркнула со смешком.

— Она четвертого уровня, — сказала она, и он, должно быть, выглядел либо смущенным, либо готовым потерять сознание, потому что она добавила: — Есть пять уровней. Первый — легко иметь дело, пятый — сложнее всего.

— Кто тогда пятый?

— Дедушка и бабушка. — Она снова отошла и, вернувшись, положила на его лоб прохладную влажную ткань. — Я могу уйти, если ты предпочел бы остаться один.

— Нет. Боже, Дельфина. Останься здесь со мной. — Подальше от них.

Она скользнула в кровать, обвившись вокруг него. Каждое движение заставляло голову Хардвика пульсировать, но он устроился поудобнее, чтобы обнять ее. Она положила голову ему на плечо, так близко, что он чувствовал ее сердцебиение, и пытался убедить себя, что это уменьшает боль.

Боль в его голове была другого мнения.

— Здесь лучше, или лучше пойдем в другое место? — спросила она.

В другое место. Его мысли сразу же устремились к деревенской хижине, и он простонал. Это не вариант, даже если сон в куче снега внезапно казался единственным, что остановит боль в его голове. Он перевернул влажную ткань на лбу и положил более прохладной стороной на глаза.

— Может, прогулка, — предложила Дельфина, — чтобы уйти ото всех.

На улицах не будет лучше. Городок полон счастливых семей, счастливо лгущих себе и другим в эти праздники.

— Здесь нормально, — сказал он. — Похоже, здесь хорошая звукоизоляция. Если у них часто останавливаются оборотни, это, наверное, к лучшему. Иначе их постояльцы сходили бы с ума, слыша каждый разговор в здании.

— Все равно… Хуже, да? — прошептала она. — Хуже, чем ты ожидал, я имею в виду.

— Да.

Она прижалась лбом к его плечу.

— Я могу что-то сделать?

— Просто оставайся здесь со мной.

Он поднял одну руку, чтобы погладить ее затылок. Она издала мягкий, уязвимый звук и поцеловала его шею. Он сосредоточился на этом: ее близости, ее нежности, тепле ее тела рядом с его.

Не на том, как часть боли, затуманивавшей его мысли, была из-за нее и была с тех пор, как она увидела свою семью в небе.

— Хардвик…

Он вздрогнул. Он не хотел, но слишком расслабился. Она даже не лгала. Его тело реагировало на автомате.

Дельфина приподнялась на локтях и посмотрела на него сверху вниз, ее глаза были полны тенью.

— Дельфина, я…

— Это я, да?

Он вздохнул.

— Я знаю, ты не делаешь это специально.

— Но я все равно делаю это. Я просто лежу здесь, и даже будучи с тобой, все равно думаю: а что, если кто-то из родственников войдет в эту дверь? А что, если нет, но они попытаются позвать меня телепатически? Половина моего мозга постоянно настороже, продумывает способы исправить любую возможную ситуацию, и… и это причиняет тебе боль.

— Не должно. — Он не мог вынести взгляд в ее глазах. Он отвел взгляд. — Не должно, если ты не лжешь вслух. Я не должен реагировать на твои мысли.

— Но ты реагируешь. — Она села и свесила ноги с кровати. — Ты же должен проходить детокс.

— Я…

— Ты болен. И мое присутствие не помогает.

Хардвик поднялся.

— Это не твоя вина.

— Но это так, да? И даже если это не моя вина, я не могу оставаться здесь, если я причина твоей боли. — Ей почти удалось скрыть усилие, с которым она держала себя в руках, а потом что-то внутри сорвалось, и она обмякла. — Прости. Мне даже не следовало пытаться скрывать, что я чувствую по этому поводу, правда? Ладно. Это отстой. Ненавижу это. Ненавижу, что не могу быть тем человеком, который тебе нужен.

— Почему не можешь?

Она выглядела загнанной в угол. Хардвик попробовал снова.

— Я знаю, они твоя семья. Но они ужасные люди.

— Только большинство из них. — Она горько рассмеялась. — Некоторые из них просто отвратительны. Один или двое довольно милы.

— Ну так общайся с ними. Тебе не нужно жить под пятой дедушки и бабушки только потому, что у вас общая фамилия. Ты ведь даже не…

— Не надо. Не говори этого. — Дельфина встала, ломая руки. — Я пойду на прогулку и дам тебе отдохнуть.

— Я не собирался говорить…

— Тебе следует отдохнуть. Без меня. Не так ли? — Она встала в стойку против него, скрестив руки, глаза пылали. — Это правда?

— …Да. — Хардвик рыкнул в поражении. — Да. Мне следует отдохнуть.

— В одиночестве.

— Нет.

Дельфина отвернулась, вся собранность, угловатость и несчастье, собирая свою куртку и уличное снаряжение.

— Постарайся поспать. Я позвоню Джасперу, посмотрю, знает ли он о свободных домиках в округе. Или Джексон, может, сможет тебя приютить. Он и Олли хорошие люди, я уверена, они справятся с… всем этим… лучше, чем кто-либо из моей семьи.

— Дельфина, подожди. Пожалуйста.

Именно это последнее слово заставило ее замедлиться. Она взглянула на него через плечо, ее глаза затемнены надеждой.

Ты несчастна. Вот что он собирался сказать. Он думал, что отчаянная потребность Дельфины вписаться в свою семью была из-за каких-то личных проблем, связанных с тем, что она не оборотень, и она возвела свою семью в некий безупречный идеал, на который хочет быть похожа, но это не могло быть правдой. Она признала, что ее семья — кучка мудаков. И она несчастна. Вся эта ложь, которую она говорит, вся поддельная жизнь — и она оставляет ее несчастной.

Но он был не в том положении, чтобы задавать вопросы. Его голова кружилась так сильно, что он не мог связать и пары слов. Даже более длинные мысли распадались у него в голове, прежде чем он добирался до