Рождественский Грифон - Зои Чант

картинка с Pine Valley, где летящая собачья упряжка воет «С Рождеством!» блестящими буквами. Она почти ожидала, что внутри начнет играть тоненькая мелодия.

Вместо этого ее сердце почти остановилось.

Это был почерк Андерса. Он написал вверху «С Рождеством, сестренка!» и что-то еще мелкое внизу, но текст заглавными буквами посередине заставил кровь превратиться в лед в ее жилах.

С Рождеством, сестренка! гласила открытка, и затем: МЫ ЗНАЕМ ТВОЙ СЕКРЕТ!

Глава 24. Хардвик

Дельфина побелела. Она с глухим стуком опустилась на кровать, и Хардвик оказался между ней и ее братьями, прежде чем осознал, что начал двигаться.

Он бросил парням предупреждающий взгляд и опустился на колени перед ней. Ее костяшки побелели, вцепившись в рождественскую открытку так сильно, что она мнула ее.

— Нет, — прошептала она, ее взгляд был таким отрешенным, что он понял, она говорит не с ним. — Нет, этого не может быть…

Прежде чем Хардвик успел что-то сказать, близнецы заговорили наперебой.

— Я знал, что это плохая идея!

— Это ты написал так, что это звучит скорее как записка с шантажом, чем рождественская открытка!

— Я думал, это будет смешно!

Дельфина уронила открытку, ее пальцы внезапно разжались, словно деталь механизма. Хардвик поднял ее. Его лицо стало грозовым, когда он прочитал.

— Это должно было не быть запиской с шантажом? — Он даже не пытался убрать рычание из своего голоса.

— Там же внизу написано «с любовью» от нас! — взмолился Андерс. — И там смайлик с подмигиванием!

— Нам нужно было начать с этого! — прошипел Вэнс. — Дорогая сестра, мы любим тебя, счастливого Рождества, мы знаем твой секрет и все равно любим…

— Это звучит еще хуже! Звучит так, будто мы не должны ее любить!

— Ты сам так сказал на днях! И в итоге мы написали это!

Это может продолжаться часами, подумал Хардвик. И кто-нибудь услышит крики.

Он прервал их.

— Тогда, может, один из вас объяснит нам, что именно должно было сказать это послание. — Его гриф был в ярости, какой он еще не знал, и в его голосе появилась острая грань, вся состоящая из когтей.

Какими бы благословенными Белгрейвами они ни были, подростки выглядели должным образом впечатленными. Они снова переглянулись нервно.

— Ты. — Хардвик указал на Вэнса. — Тот, кто не висел у нас на подоконнике. Говори.

Он сел рядом с Дельфиной. Его грифон рвался превратиться и укрыть ее под своим крылом, но он обошелся тем, что обнял ее рукой. Она прильнула к его объятию, ее спина одеревенела.

Хардвик наблюдал, как Вэнс лихорадочно подбирает слова. Юноша смотрел на сестру, сожаление читалось на его лице, когда он видел ее застывшее выражение и переплетенные пальцы.

— Мы же не идиоты, знаешь ли, — выпалил он.

Рядом с ним его брат простонал и прикусил свою собственную руку.

— Серьезно?

— Черт! Я не это… я имел в виду… после прошлого года, когда мы устроили тебе сюрприз здесь на Рождество, и ты даже не хотела с нами разговаривать…

— Это неправда! — Дельфина резко подняла голову. Она взглянула на Хардвика и, не увидев в его реакции боли, позволила плечам опуститься. Хардвик крепче сжал ее в объятии. Проклятое семейство. Они так ее запутали, что она даже не может с уверенностью сказать, что хотела провести время с родными братьями, не опасаясь, что это ложь?

Дельфина сглотнула.

— Конечно, я хотела с вами поговорить. — О стольких вещах, как догадался Хардвик, даже если она не позволяла себе это признать. — Вы моя семья. Я… я думала, что проведу Рождество с боссом, одна, а потом вы появились, и я была так…

Она остановилась.

Хардвик знал, что она хотела сказать. Это было очевидно по тому, как загорелись ее глаза, когда она приближалась к этому слову, и как они потухли, когда она заставила себя прикусить язык.

Счастлива, сказал он ей молча. Он не посылал слово телепатически, он прижал его к своему сердцу, вдавил в золотой свет, соединяющий его душу с ее. Ты была так счастлива.

— Ты была так встревожена. — Вэнс сел в мягкое кресло гостиничного номера у окна, внезапно выглядя намного моложе. — Мы думали, ты обрадуешься, но все время, пока мы были здесь, ты ходила вокруг нас на цыпочках. Прямо как мама, когда мы у бабушки с дедушкой. И… и мы подумали, как редко тебя теперь видим. Словно ты намеренно избегаешь нас, когда мы все вместе. Не только на больших семейных сборищах, но даже если это только мы.

— Это не так. — Лицо Дельфины было напряжено от несчастья. — Я люблю вас, ребята. Правда. И маму.

— И мы тоже тебя любим! Вот почему тебе следовало сказать нам, что ты не оборотень!

Должно быть, в лице Дельфины еще оставалось немного цвета, потому что она стала еще бледнее.

— Я не… что вы…

— Мы догадались, ладно? — Выражение лица Андерса было угрюмым. У Хардвика было достаточно опыта с подростками, чтобы понять: это оттого, что парень несчастен. — Нам следовало догадаться раньше, но мы не могли собрать все факты вместе. Никто из нас никогда не видел, как ты превращаешься. Ты совершенно разная, когда мы общаемся в чате или по видео и когда разговариваем вживую. Ты так живо интересуешься, что мы делаем, и все такое.

— О… — Дельфина выглядела так, будто ее сердце разрывается.

— Так вот, о чем эта открытка. — Андерс теперь уставился на ковер. — Мы знаем, что ты не оборотень, но это нормально. Много кто не оборотни. И мы все равно тебя любим, или что-то вроде того.

Дыхание Дельфины стало очень тихим.

— Мама знает?

— Мы еще не говорили с ней об этом…

— Вы не можете ей сказать. Никому не должны говорить. — Любой намек на мягкость исчез в теле Дельфины. Она застыла, словно одно из заледеневших деревьев за окном, чьи соки обратились в лед. — Обещайте мне.

— Но…

— Обещайте!

Это было максимально похоже на рык из всего, что он когда-либо слышал от нее. Он гадал, услышали ли парни в этом отчаяние — или лишь гнев.

Глава 25. Дельфина

Они пообещали не рассказывать. Они не выглядели счастливыми по этому поводу, и Дельфина знала, что ведет себя неразумно, но страх раздирал ее изнутри, пока она не заставила обоих ничего не говорить.

— Я не могу спуститься на завтрак после этого, — призналась она Хардвику после того, как близнецы ушли, оба бросив ей угрюмые, несчастные взгляды через плечо.

— Если ты не хочешь спускаться,