Рождественский Грифон - Зои Чант

— Останься, — попросил он. — Пожалуйста. Даже если это больно.

Глава 23. Дельфина

Она осталась. Как она могла не остаться?

Скорее, как ты могла, упрекнула она себя. Тебе следовало уйти от него. Ему будет лучше без тебя.

Его лицо исказила гримаса боли. Это было несправедливо, думала Дельфина. Несправедливо, что человек может быть таким бледным, почти в обмороке, и при этом все так же сильно страдать. Разве обморок не должен приносить облегчение? Но Хардвик, казалось, был в ловушке: его тело скрутило из-за его так называемого «дара», не давая ему даже спасения в виде бессознательного состояния.

— Скажи, что тебе нужно, — умоляла она. Она склонилась над ним, словно боль, которую он испытывал, была чем-то внешним, от чего она могла его защитить. — Пожалуйста. Должно же быть что-то, что я могу сделать. — Какой смысл мне быть его парой, если все, что я делаю, это причиняю ему боль?

— Правду, — выдавил он сквозь зубы. — Скажи мне что-нибудь правдивое.

Что-нибудь правдивое?

— Я хочу защитить тебя, — прошептала она. Хардвик содрогнулся, но это была дрожь облегчения, а не боли. Она погладила его по волосам, положила руку на затылок, где мышцы были тверды, как камень. — Я не хочу, чтобы ты больше так страдал. Совсем. Я…

Она собралась с духом. Инстинкт отшатываться от правды был настолько въевшимся в нее, что ей пришлось заставить себя содрать ложь, обернувшуюся вокруг мысли, прежде чем она даже полностью сформировалась.

— …Я немного в шоке от того, как быстро я начала о тебе заботиться. Я знаю, что так работает связь пары, но у меня раньше никогда не было никакой магии. Это так ново для меня, что даже пугает. Я хочу быть с тобой, но во мне есть часть, которая может в любую секунду сбежать, потому что как даже магия может это устроить?

А ты хотел, чтобы я сбежала, молча добавила она. Ты хотел, чтобы я ушла, ничего не сказав. Не зная правды.

Ее слова что-то высвобождали в Хардвике. Его дыхание становилось медленнее. Острые, как ножи, лопатки, выпирающие сквозь рубашку, расслабились.

— Спасибо, — прошептал он, его голос был последним измотанным краем чего-то почти стершегося.

Она оставалась там, шепча бессмыслицу, пока он не уснул — нет, напомнила она себе, не бессмыслицу. Правдивые вещи. О том, как она боялась, что он перенапрягается. О том, что ему следовало сказать ей, что ему здесь гораздо хуже, чем когда они были одни. О том, что она бы что-нибудь сделала — она не знала что, но что-нибудь. Что угодно, лишь бы уберечь его от своей семьи и причиняемой ею боли.

Лишь когда она убедилась, что он спит, она выпустила слова, которые кололи ей горло.

— Я не понимаю, как это сработает, — прошептала она. Его веки даже не дрогнули. — Ты и я. Судьба, должно быть, ошиблась. Я даже не знаю, кто я без истории, которую рассказывала своей семье. Как я могу быть достаточно хорошей для тебя?

Когда его дыхание выровнялось и она могла пошевелиться, не рискуя разбудить его, Дельфина украдкой ушла и попыталась позвонить людям, которых знала из местных. Безрезультатно. Джаспер не брал трубку, и Джексон тоже. Дельфина оставила им обоим сообщения, излагая ситуацию в выражениях еще более деликатных, чем те, что она использовала бы, чтобы вытащить мистера Петракиса из катастрофы его собственного изготовления, и не вернулась в отель до поздней ночи. До тех пор, пока Хардвик не получил необходимый ему отдых.

Если он спал. Боже, она надеялась, что да. Не только потому, что ему это было нужно — хотя лучшая, менее испорченная пара, наверное, хотела бы этого только по этой причине. Она хотела, чтобы он спал, когда она вернется, потому что не хотела возвращаться к разговору, который так больно ранил ранее.

Она знала, что он собирался сказать. И не хотела этого слышать.

Что она не настоящая Белгрейв.

Что все ее самые большие страхи были правдой, и она слабое звено, которое разорвет ее семью на части.

К тому времени, когда она прокралась обратно в свою комнату, Хардвик спал мертвым сном. Она надеялась, он даже не заметил ее отсутствия. И она простояла в дверях, наблюдая за ним, как ястреб, пока не смогла убедить себя, что ее присутствие не причиняет ему боли даже во сне.

Она мягко закрыла дверь, стараясь не чувствовать себя взломщиком в собственной комнате. Она даже не была так застенчива, когда на самом деле врывалась в жизнь Хардвика.

Но тогда она еще не знала, какое влияние на него оказывает.

И вот она затаила дыхание, кралась на цыпочках, чистила зубы и переодевалась в пижаму, постоянно ожидая, что вот-вот наделает шума, во что-то врежется или что просто сила ее присутствия вытащит Хардвика из его с таким трудом добытого сна.

В конце концов, однако, ничего не оставалось. Ей пришлось лечь в кровать.

Если бы в этом номере был хотя бы диван. Или даже кресло. В единственном стуле, втиснутом в угол, невозможно устроиться, но… возможно, в шкафу есть дополнительное одеяло. Она могла бы устроиться на полу, или…

Пока она металась, она подошла — вернее, прокралась — ближе к кровати.

Хардвик лежал на спине. Одна его рука была закинута на подушку, а лицо выглядело самым безмятежным из всех, что она когда-либо видела.

Вина скрутила ее желудок. Конечно, она никогда не видела его мирным. Потому что она всегда была там. Причиняя ему боль самим своим присутствием.

И он ничего не сказал. Не пока она не вынудила это из него.

Ей следовало сказать больше сегодня. Ей следовало найти способ спасти его от необходимости встречаться с ее семьей. От необходимости видеть ее рядом с ее семьей.

Не лгут им о том, почему им нужно держаться подальше.

Вот в чем был бы фокус. И в этом заключалась другая проблема. Если бы это был обман, сработал бы он или только ухудшил бы состояние Хардвика?

Если даже ложь во спасение причиняет ему боль, что тогда остается?

Она знала, что он ответил бы. Скажи правду.

Могла ли она?

Она посмотрела на него. Глубокие морщины, исчертившие его лицо, смягчились во сне, он выглядел моложе. Расслабленным. Она вдруг осознала, какое постоянное напряжение он, должно быть, испытывает рядом с другими людьми. С кем бы он ни был, о чем бы ни говорил, он просто ждет, когда