Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

«Это просто секс, – пытаюсь я убедить себя. – Просто физическое влечение. Запретный плод. Ничего больше». Но даже в моей голове эти мысли звучат фальшиво.

Она шевелится, прижимаясь ближе. По телу разливается тепло. Внутри все сжимается от нежности и желания защищать ее. Кого я обманываю? Уже слишком поздно сожалеть.

Что бы ни случилось, я никогда не смогу отпустить ее. Никогда не смогу отдать другому. Я буду драться за нее со всем миром, если потребуется. Я сломаю хребет любому, кто посмеет причинить ей боль. Даже если этот любой – я сам.

Даже если придется разрушить все, что было до нее. Даже если придется пойти против отца. Против ее матери. Против всего, что считается правильным.

Я не верю в любовь.

Никогда не верил.

Но то, что я чувствую к ней, это другое. Сильнее. Глубже. Как одержимость, но чище. Как зависимость, но светлее. Я не знаю, как это назвать. Я знаю только, что готов убить или умереть за это чувство.

Веки Саши дрожат. Она просыпается. И я наконец понимаю истину, которую так долго отрицал.

Я болен ею.

И не хочу выздоравливать.

Глава 27

Воскресный обед. Солнце заливает кухню, играет бликами на фарфоровых тарелках. Мама суетится у плиты, Сергей помогает раскладывать салаты. Домашняя идиллия. Семейное счастье.

И я, разрываемая изнутри воспоминаниями о прошлой ночи, сижу за столом, пытаясь выглядеть нормально.

Удается из рук вон плохо.

– Сашенька, передай, пожалуйста, соль. – Мамин голос вырывает меня из размышлений.

Я автоматически тянусь к солонке, но мои пальцы встречаются с другими – сильными, теплыми, знакомыми до каждой мозоли. Егор. Мгновенное прикосновение отзывается электрическим разрядом во всем теле. Я отдергиваю руку, словно обжегшись.

– Прости, – говорит он, и в этом коротком слове столько подтекста, что у меня начинают гореть щеки.

Мама и Сергей, к счастью, ничего не замечают – они приехали всего час назад и до сих пор делятся впечатлениями от поездки.

Я же не могу выкинуть из головы сегодняшнее утро…

Пробуждение было медленным, сладким. Сквозь дрему я чувствовала прикосновения – осторожные, почти робкие. По коже скользили кончики пальцев, очерчивая контуры лица, шеи, плеч. Потом я почувствовала тепло губ – где-то на виске, у линии роста волос, на закрытых веках.

Я открыла глаза и утонула в его взгляде – темном, глубоком, с тающими льдинками обычной холодности.

– Доброе утро, – прошептал Егор. Его голос был ниже обычного, с хрипотцой, которая отзывалась во мне тягучим теплом.

– Привет, – ответила, залившись краской, когда воспоминания о ночи нахлынули.

Его руки на моем теле. Губы, исследующие каждый сантиметр кожи. Боль, сменившаяся наслаждением. Слова, которые он шептал мне на ухо, жадные, собственнические, почти грубые, но от которых внутри все плавилось.

То, как он смотрел на меня. Никто никогда так не смотрел.

– Не сбежишь? – спросил Егор, и за его нарочитой насмешкой я уловила настоящую неуверенность.

Егор Державин, гроза университета, плохой парень, который никогда ни к кому не привязывался, боялся, что я убегу.

Вместо ответа я положила ладонь ему на щеку, колючую от щетины, с маленьким шрамом у уха, оставшимся после какой-то давней драки. Его глаза потемнели, ресницы дрогнули. И он поцеловал меня – сначала осторожно, словно давая мне время передумать, а потом жадно, голодно, властно.

Мы целовались так, словно не виделись сто лет, словно это был последний день на земле.

От прикосновения рук к моему телу я выгибалась и стонала. Мои пальцы путались в его волосах, скользили по напряженным мышцам спины, ощущая каждый шрам, каждую отметину.

– Хочу тебя, – прошептал Егор мне в губы. – Снова. Сейчас.

Кивнула. В тот момент я не могла ему отказать.

Он поцеловал меня снова, глубже, дольше, и все мысли испарились. Остались только ощущения, только жар его кожи, только наши переплетенные тела.

И именно в этот момент мы услышали звук открывающейся входной двери.

– Сашенька? Егор? Мы вернулись! – Мамин голос эхом разнесся по дому.

Мы замерли, как пойманные с поличным подростки.

– Черт! – выдохнул Егор, отрываясь от меня. – Они же должны были вернуться вечером!

С ужасом осознала, что мы в его комнате, в его постели, совершенно голые. И если родители войдут сюда…

– Что делать? – прошептала я, судорожно оглядываясь в поисках своей футболки.

– Беги к себе. – Егор уже натягивал джинсы. – Скажи, что только что проснулась. Я скажу, что был в гараже, возился с машиной.

Я кивнула, наконец найдя футболку под кроватью. Натянула ее на голое тело, не заботясь о нижнем белье, лишь бы сбежать отсюда незамеченной.

– Ты как ниндзя, – усмехнулся Егор, несмотря на серьезность ситуации. – Тихо и незаметно.

– Ну да, с моей-то грацией. – Я закатила глаза, вспоминая, как всегда умудрялась что-нибудь уронить или опрокинуть.

– На цыпочках, принцесса.

Он поцеловал меня в нос, и я поразилась, насколько легко и естественно это вышло. Как будто мы делали это сотни раз.

Выскочила в коридор, на цыпочках добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как сумасшедшее – от страха быть пойманной, от возбуждения, от адреналина.

И от странного, непривычного счастья, которое пузырилось внутри, как шампанское.

– …и представляешь, этот малыш такой смышленый, в три года уже знает все буквы! – Мамин восторженный голос возвращает меня в реальность. – Сашенька, ты меня слушаешь?

– Конечно, мам. – Я выдавливаю из себя улыбку, стараясь не смотреть на Егора.

Но он сидит напротив, и мой взгляд сам собой возвращается к нему снова и снова.

Он выглядит таким обычным – в серой футболке и джинсах, с влажными после душа волосами. Но я замечаю то, чего не видят другие: как темнеют его глаза, когда он смотрит на меня, как он облизывает нижнюю губу, когда наши взгляды встречаются, как его пальцы сжимаются на вилке, когда я наклоняюсь вперед и вырез моей футболки позволяет ему увидеть чуть больше, чем следовало бы.

– Ну что, рассказывайте, как вы тут провели время. – Сергей накладывает себе салат. – Никаких происшествий?

Я давлюсь водой, едва не выплевывая ее обратно. Егор невозмутимо пожимает плечами.

– Все было тихо, – говорит он таким будничным тоном, что я поражаюсь его актерскому мастерству.