Мажор. Это фиаско, братан! - Айская

подступает комок ярости. — Ты лжец, Матвей! До мозга костей! Ты сейчас стоишь здесь, не в силах связать двух слов, и предлагаешь мне замуж? Тебя самого от себя не воротит? Ты уже сам не знаешь, чего хочешь — то ли каяться, то ли дальше играть!

— Я... я зн-наю... — он попытался сделать шаг вперед, видимо, собираясь меня обнять или рухнуть к ногам, но координация окончательно его предала.

Бетонное притяжение внезапно стало для него непреодолимой силой. Его повело в сторону, ноги подогнулись, и он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться на пол.

— Оп-па! Центр тяжести покинул чат! — Лика молниеносно нырнула под его руку, подхватывая эту тушу. — Насть, ну серьезно, помоги, а то я его тут на лестнице уроню, и он все ступеньки пересчитает. — Лика посмотрела на меня уже без сарказма, с явной мольбой. — Он, конечно, жених завидный, но весит сейчас как мамонт в депрессии!

Я тяжело вздохнула. Моё влюбленное сердце в это «чудо», предательски сжалось — несмотря на всю ненависть, видеть его таким было больно. Глупые, невыжженные чувства всё еще жили где-то глубоко. Я подхватила его с другой стороны, и мы затащили это мычащее тело в квартиру.

Матвея «развезло» окончательно. Лика, умудряясь удерживать его, другой рукой ловко перехватила бутылку коньяка, которую он чуть не выронил.

— Фух, коньяк спасла! Бутылка цела — это добрый знак, — хохотнула она, когда мы оказались в зале. Она кивнула на диван. — Давай его туда, на мягкое. Пусть впадает в анабиоз.

Мы дотащили его до дивана и буквально сбросили на мягкую поверхность. Но Матвей, почувствовав опору, вдруг начал упрямо сползать вниз, на ковер.

— М-мое место... на полу... — пробормотал он. — Я... я на полу... я не достоин дивана... Настя... я здесь... честнее... Мне тут... Самое место...

Он окончательно рухнул на ковер, свернувшись калачиком. Я молча пошла к шкафу, достала подушку и, опустившись на колени рядом, приподняла его тяжелую, горячую голову и положила её на подушку.

Лика стояла у дивана, не сводя с меня глаз. Она покрутила в руках бутылку, посмотрела на Матвея, а потом на меня.

— Нам есть о чем поговорить, Насть, — тихо, без прежнего стеба, сказала она.

— Я не пью, — отрезала я, поднимаясь на ноги. — И нам с тобой разговаривать не о чем. Уходи. Ты сделала свою работу — доставила его по адресу. На этом всё.

— Ой, не строй из себя святую, — Лика с сарказмом фыркнула и, абсолютно игнорируя мои слова, по-хозяйски пошла на кухню.

Я слышала, как она открыла шкафчик, достала две кружки и с характерным звуком разлила остатки коньяка. Когда я вошла на кухню, то замерла в дверях. Лика уже уселась на стул, расставив на столе две обычные керамические кружки, и с невозмутимым видом кивнула на стул:

— Сядь, Настя. Пожалуйста.

Я села, продолжая недовольно и настороженно сверлить её взглядом.

Лика сделала глоток, поморщилась и посмотрела на меня в упор.

— Знаешь, Насть, ты можешь презирать меня сколько угодно, — начала она, крутя кружку в пальцах. — Можешь считать меня его подстилкой, сообщницей, кем хочешь. — она снова сделала глоток коньяка. — Но этот придурок, который сейчас пускает слюни на твоем ковре, он от тебя без ума...

— Я ему сочувствую, — прыснула ей в почти злобно в ответ, не дав ей договорить. — но этот придурок заврался!

— Слушай, Насть, ты на него из-за меня злишься... Я наверное тоже злилась, если бы узнала такое о своём парне. Да, мы переспали на выпускном. Было дело, и мы решили об этом забыть. Но, черт возьми, это было еще ДО твоего появления! Задолго до. Теперь я для него — просто старый друг. Эмоциональный, который сначала говорит, а потом думает. Да, я ляпнула тогда лишнего, да, я люблю его подразнить и по бесить, но между нами сейчас ничего нет. И не было, когда он встретил тебя.

Я молчала, переваривая её слова. Моё сердце вело себя как предатель. Оно предательски сжималось и разливалось теплом каждый раз, когда из комнаты доносилось тяжелое сопение Матвея.

Лика, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько стукнула своей кружкой о мою.

— Знаешь, Насть, — она криво усмехнулась, — я знаю этого балбеса с тех пор, как мы в песочнице куличики из грязи строили. И я тебе клянусь: я никогда не видела его в таком... хм... живописном состоянии. И я сейчас не про перегар.

— Ты про то, что он обвинил меня в своей тупости? — горько спросила я.

— Нет, я про то, что он из-за девчонки впервые в жизни превратился в алкаша. Сколько его помню, Матвей всегда был как скала — самовлюбленная, лощеная скала. Он ни одну из своих бывших не любил, они для него были как аксессуары к часам. А тут... Насть, он же в тебя влюблен, как сурикат в палящее солнце — стоит на задних лапках, щурится и ждет, когда его либо согреют, либо испепелят.

Я невольно фыркнула, представив Матвея в роли суриката.

— Если бы у меня был хоть один шанс на такую настоящую любовь, — Лика вдруг стала серьезной, и в её голосе проскользнула непривычная грусть, — я бы вцепилась в него зубами. Счастье — штука редкая, Насть. Особенно когда оно такое... искреннее, хоть и нелепое.

— Но это всё так сложно... — я покачала гововой. — Наши родители живут вместе, этот «братско-сестринский» статус... Ещё его спор...

— Ой, да брось! — Лика махнула рукой, чуть не расплескав коньяк. — Ваши предки не женаты, штампов нет, общей крови — ноль. По сути, между вами столько же родства, сколько между мной и королевой Британии. Вы смело можете быть вместе, рожать детей и троллить своих родителей до конца дней. Никаких юридических или биологических преград, только тараканы в твоей голове. А спор... Да, Котовский уже на него забил, раз пьяный валяется на твоём коврике и просит прощения стоя на коленях.

Она сделала паузу и кивнула в сторону зала.

— Хотя, признаю, сейчас он выглядит не как герой твоего романа, а как пожеванный енот с помойки, который пытается или пытался украсть арбуз.

Я представила эту картину: Матвей-енот и торжествующий арбуз. В груди что-то лопнуло — напряжение, которое я держала в себе последние часы, вдруг вырвалось наружу коротким, истерическим смешком.

— Пожеванный енот? — переспросила я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, но уже от смеха.

— Именно! — Лика подхватила мой смех. — Такой, знаешь, очень гордый, влюблённый, но абсолютно дезориентированный енот.

Лика допила остатки коньяка одним резким глотком, поморщилась и с характерным стуком поставила