Мажор. Это фиаско, братан! - Айская

— Ну всё, Настасья, сеанс бесплатной психотерапии и экзорцизма окончен, — она усмехнулась, и в этой усмешке уже не было прежнего яда, скорее какая-то усталая солидарность. — Я поехала. Моё такси уже, наверное, трижды прокляло этот адрес.

Лика остановилась у двери, уже взявшись за ручку, и обернулась.

— Я знаю, ты сейчас хочешь его придушить. И имеешь на это полное право. Но... завтра, когда этот пожеванный жизнью енот протрезвеет и его голова перестанет напоминать гудящий колокол, просто дай ему шанс. — тихо сказала она. — Один нормальный шанс всё объяснить. Без воплей, без бутылок и без моих дурацких комментариев.

Я промолчала, опустив глаза. Моё сердце, этот неисправимый романтик-самоубийца, уже согласно закивало, хотя разум всё еще пытался строить баррикады.

— Он действительно тебя любит, — добавила Лика, уже открывая дверь. — Так по-идиотски, как умеет только он. А любовь... она же как редкий покемон: если упустишь, второго такого не встретишь. Всё, я исчезаю. Удачи тебе с этим стихийным бедствием. Ой, чуть не забыла, — она полезла в карман и достала из него ключи от машины Матвей. — ключи от его тачки, будь она проклята.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Я осталась в тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием Матвея на полу.

Я подошла к дивану и присела на корточки рядом с ним и накрыла его одеялом.

Моя рука сама потянулась к его волосам. Я едва коснулась его прядей, и он что-то неразборчиво промычал во сне, чуть повернув голову к моей ладони. В груди снова потеплело.

«Енот, свалился на мою голову», — подумала я и впервые за эти бесконечные три дня улыбнулась по-настоящему.

Глава 28

Настя...

Солнечный луч беспардонно ворвался в небольшой зал, вонзаясь в лицо Матвея острой золотой иглой. Я стояла около проёма и наблюдала, как он медленно, со стоном, начинает возвращаться в этот мир. Его ресницы дрогнули, он зажмурился еще сильнее, а потом всё же приоткрыл один глаз.

Мир для него явно состоял из боли и тошнотворного вращения. Матвей попытался сфокусировать взгляд на мне, и в его глазах отразилась целая гамма чувств: от дикого испуга до щемящего стыда. Подошла к нему и протянула стакан прохладной воды и две белые таблетки анальгина.

— Пей, страдальческий енот, — коротко бросила я. Мой голос звучал ровно, без вчерашней истерики, но и без лишней нежности.

Он трясущимися руками перехватил стакан. Послышался стук стекла о зубы — его так колотило, что он едва не разлил воду на плед. Выпив всё до последней капли, он откинулся на подушку и прикрыл глаза, тяжело дыша.

— Который час? — прохрипел он. Его голос напоминал звук треснувшего сухого дерева. — И почему я вдруг стал енотом?

— Время половина десятого. Лика уехала ночью и обозвала тебя пожёванным помойным енотом.

При упоминании Лики он вздрогнул. Видимо, вчерашние обрывки воспоминаний начали всплывать в его гудящей голове: его крики, обвинения в мой адрес, позорное падение... и то невнятное предложение руки и сердца, которое больше походило на бред умирающего.

— Насть... — он наконец открыл оба глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде уже не было того лощеного игрока. На меня смотрел тот самый «пожеванный енот», о котором говорила Лика. — Я... я вчера наплёл лишнего. Про то, что ты виновата... Это не так. Я просто... я просто трус и лгун, который не знал, как признать, что проиграл ещё до того, как согласился на этот спор.

Я картинно закатила глаза, скрестив руки на груди.

— Матвей, если ты действительно хочешь меня «завоевать», а не просто продолжать этот балаган, тебе нужно сначала разобраться в себе. Кто ты без вечного желания кому-то что-то доказать.

Я запустила руку в карман своего домашнего кардигана, нащупала холодный металл и резким движением бросила ему на колени ключи. Брелок с эмблемой Порше негромко звякнул, ударившись о его джинсы.

— Ключи от твоей машины, надеюсь,

ты помнишь, где её оставил?!

Матвей замер. Он смотрел на эти ключи так, будто увидел инопланетный артефакт.

— Ты права, — сказал он, и его голос больше не дрожал. Он резко сел, игнорируя, как, должно быть, взорвалась болью его голова. — Я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы мы поженились и жили вместе, счастливо, воспитывая кучу детей.

— Какая свадьба, Матвей. Какая куча детей. Ты вчера с дуба рухнул?

Я на секунду лишилась дара речи. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию.

— Может быть, потому что я так сильно по тебе соскучился за эти дни. И я скажу об этом отцу. И твоей матери. Мне плевать, что они подумают и как на это отреагирует.

— Замуж? — наконец выдавила я, возвращая себе привычную колкость. — Ты, должно быть, еще не протрезвел. Матвей, я в ближайшие лет восемь вообще замуж не собираюсь. У меня в планах карьера, путешествия и, возможно, куплю себе огромный кактус. Так что закатай губу обратно.

Матвей вдруг коротко усмехнулся — той самой своей дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки по коже.

— Восемь лет? — он прищурился. — Ну что ж, я всегда был терпеливым, если мне это нужно. Считай, что я начал обратный отсчет. Но предупреждаю: я буду очень настырным кактусом в твоей жизни.

Он поднялся на ноги — всё еще немного пошатываясь, но уже твердо. Матвей подошел ко мне вплотную. Прежде чем я успела что-то сказать, он обхватил моё лицо руками. Его ладони были горячими, а пальцы нежно, почти благоговейно погладили мои скулы. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Но сперва... сперва я должен кое-что закончить. Я должен вернуть себе право смотреть тебе в глаза, Насть.

— Матвей, — выдохнула я, теряясь в глубине его потемневших глаз.

— Я скоро вернусь. Жди меня, — прошептал он прямо в мои губы.

Котовский поцеловал меня. Это не был поцелуй пьяного или отчаявшегося человека. Это был мягкий, глубокий и бесконечно нежный поцелуй, пахнущий обещанием новой жизни. Я почувствовала, как по телу прошла теплая волна, а все мои обиды на мгновение растворились в этой нежности. Он оторвался от моих губ, в последний раз взглянул мне в глаза — в этот раз открыто и честно — и пулей вылетел из квартиры. А я осталась стоять посреди комнаты, касаясь губ пальцами.

— Сумасшедший енот, — прошептала в пустоту, чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка.