Японская любовь с оттенком криминала - Елена Анохина

«Я не смогу полюбить тебя. Никогда».

Слова висели в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом дорогого коньяка, кожи и остывшего металла оружия. Они были произнесены тихо, почти без эмоций, и от этого становились лишь страшнее. В них не было истерики, не было желания уколоть. В них была простая, железобетонная констатация факта. Приговор. И он, Ярослав, тот, чье слово всегда было последним, чья воля ломала хребты обстоятельствам и людям, оказался бессилен перед этим тихим, холодным вердиктом.

Я прошел к бару, с силой выдернул пробку из хрустального графина и налил коньяк, не соблюдая никаких правил, почти до краев бокала. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри оставалась та же ледяная пустота. Я позволил себе слабость. Одну-единственную ночь слабости. Допустил ее за все свои укрепления, за все баррикады, что годами выстраивал вокруг того, что когда-то могло называться душой. И что получил? Взамен — нож между ребер. Точный, безжалостный удар.

Я думал, что обладаю ею. Что эта ночь, эта животная, первобытная близость, в которой было больше битвы, чем страсти, поставит на ней мое клеймо. Что ее тело, откликнувшееся на мои прикосновения вопреки ее воле, будет моею победой. Глупец. Я не учел ее упрямства. Ее ненависти. Не к Олегу — та уже стала привычным топливом, на котором она жила. Ко мне. Ко всему, что я олицетворяю. К тому, как я ее заполучил. К тому, что я не дал ей умереть тогда, в лесу, и тем самым обрек на это унизительное полурабство.

Она ненавидела меня за спасение. За то, что я видел ее слабой, перепачканной грязью и кровью, дрожащей от страха и бессилия. И эта ночь ничего не изменила. Она лишь добавила в копилку ее ненависти новые, еще более веские основания.

Часы на стене пробили восемь. Сквозь плотные шторы пробивался решительный свет утра. Час ее отъезда. Мой приказ. Моя последняя, идиотская попытка доказать… себе? ей?.. что я не тот монстр, каким она меня видит. Что я могу быть великодушным. Что могу отпустить.

Я с силой отдернул тяжелую портьеру. Вот он, внедорожник, уже заведенный, из выхлопной трубы валил белый пар. Вот Лиза, подходящая к машине, что-то говорящая водителю. Все было под контролем. Все шло по плану. Моему плану.

И тогда дверь в особняке открылась, и она вышла.

Ольга.

Она была в той одежде, что я велел ей купить — простые джинсы, темная куртка. Вещи были неброскими, дешевыми, купленными наспех, но на ней они сидели так, будто были от кутюр. Она шла, не оглядываясь, прямая, с высоко поднятой головой. Ветер трепал ее волосы, и она машинальным жестом откинула прядь со лба. Этот знакомый, до боли простой жест кольнул меня где-то глубоко в груди.

Она не выглядела сломленной. Не выглядела побежденной. В ее походке, в осанке читалась та самая стальная воля, что заставила ее выжить там, в аду, куда ее бросил тот ничтожный человек. Та самая воля, что позволила ей выстоять против меня. Она не оглянулась на дом, не бросила прощального взгляда на окно моего кабинета. Она просто села в машину, отведя глаза в сторону. Дверь захлопнулась, и через мгновение внедорожник тронулся, плавно покатил по мокрому асфальту к воротам, которые уже распахнулись.

Я стоял у стекла, вжавшись в него лбом, и смотрел, как задние огни машины тают, превращаясь в две тусклые красные точки, а потом и вовсе исчезая. Во рту стоял вкус пепла и горечи проигрыша. Самого нелепого и сокрушительного проигрыша в моей жизни. Я проиграл битву, которой даже не должно было быть. Проиграл женщине, которая была моей пленницей. Которая была у меня в полной власти. И которая ушла, унеся с собой какую-то часть меня, оставив взамен лишь ледяную, безмолвную пустоту.

Ощущение было таким острым и физически ощутимым, что я провел рукой по груди, ожидая нащупать там кровавую рану. Но под пальцами был лишь дорогой кашемир свитера и ровный, мерный стук сердца. Стучало ровно. Слишком ровно. Как у мертвеца.

Мысли путались, накатывая друг на друга, как пьяные мухи. Вспоминались обрывки той ночи. Ее резкий, отрывистый стон, когда я вошел в нее. Блеск испарины на ключицах. Мерцающий, полный ненависти и чего-то еще, чего я не мог понять, взгляд в полумраке. Момент, когда ее тело вдруг затрепетало у меня в объятиях, предав ее, выдав ту страсть, что она так отчаянно пыталась скрыть. И тот последний, предутренний миг, когда она спала, прижавшись спиной ко мне, а я, не в силах сомкнуть глаз, просто слушал ее дыхание и понимал, что эта близость — обман, мираж, который рассыплется с первыми лучами солнца.

И он рассыпался.

Тело требовало действия. Мозг — забвения. Я резко развернулся, прошелся по кабинету, пытаясь загнать обратно ту черную, липкую тень, что пыталась заполонить меня целиком. Нет. Так нельзя. Я не тот человек, кто позволяет эмоциям вершить над собой суд. Я — тот, кто сам вершит суд.

Я опустился в кресло за массивным дубовым столом, сгреб в кучу папки, которые ждали моего внимания еще со вчерашнего дня. Контракты. Отчеты по поставкам. Финансовые сводки. Язвительная, циничная часть моего сознания усмехнулась: вот он, твой мир, Ярослав. Цифры. Схемы. Власть. Все, что ты выстроил ценой крови и пота. Все, что имеет значение.

Я уперся локтями в стол, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Но буквы расплывались, превращаясь в причудливые узоры. Вместо сумм контрактов я видел сумму ее вздохов. Вместо процентов по сделкам — процент той боли, что была в ее глазах. Я с силой ткнул пальцем в кнопку встроенного телефона.

— Кофе. Черный. И отчеты по северному маршруту. Немедленно, — прорычал я в трубку, даже не поздоровавшись.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Голос того, кем я был до нее. Голос хозяина этой империи.

Минуту спустя в кабинет вошел Максим, мой правая рука. Он нес папку и дымящуюся чашку. Его взгляд, быстрый, цепкий, скользнул по осколкам в камине, по моему лицу, но не выказал ни малейшего удивления. Он просто поставил чашку на стол и протянул папку.

— Северный маршрут. Были небольшие проблемы с таможней, но все улажено. Ждут твоего решения по поводу расширения.

Я кивнул, выхватывая папку из его рук, и уткнулся в документы, делая вид, что поглощен чтением. Максим постоял еще