Серая шейка. Непридуманная смерть - Груша Ерофеева

бы ему взяться, высокому, если с детства я от родных не слышала слов мягче, чем уродка, толстожопая и прочие, прочее. Это сейчас, жизнь прожив, я стала спокойнее относиться к своему телу. Стала понимать, что внешность у меня вполне себе приятная. Нет во мне красоты. Но нет и никаких особых уродств, чтобы не вылезать из-под плинтуса. Начала приобретать какую-никакую, но уверенность. С возрастом и совсем загордилась. Многие мои ровесницы, и даже из числа красавиц, распузели, сгорбились, обабились, что ли.... Я же сохранила свою юношеские формы. Даже похорошела.

И вот Саша роняет мою и так непрочную самооценку. Делает он это не грубо как мой папа, но исподтишка, между делом, между слов, взглядами и намёками. Вроде бы скажет что-то нейтральное, а ощущение, что оскорбил.

Время от времени он называет меня Олей. Молчу, но наконец взрываюсь:

— Я не Оля!

Понятно же, что я ему интересна тоже как костыль, как слабая тень той, кого ему действительно недостает. Какие мы оба жалкие. Терпим подобие, только бы не признаваться себе, что на самом деле мы одиноки.

Раздражение копится. Почему я не могу защитить себя сразу после обидных слов? Почему всегда терплю, пока терпелка не заканчивается? Это явно из детства — привычка терпеть унижения. И после мое терпение родные восхваляли как талант. А на самом деле манипулировали, чтобы и дальше обделывать свои делишки.

— Наша Маша ангел! — Так говорила вслух. А на самом деле думали "Наша Маша дура".

Все понимаю. Но продолжаю терпеть и подстраиваться. Ищу компромиссы в сексе. Чтобы не лежать бревном, инициирую свою позу сверху. Так мне позволительно подумать о собственном удовольствии.

Зажгла свечи. На мне один из самых красивых костюмов, белые чулки с эффектной резинкой. От моих движений грудь выскакивает из-под тонкого кружева. Ловлю на ней взгляд Саши. Обиженный какой-то взгляд. Прослеживаю его. Тень от свечей чётко обозначила небольшие шрамы от растяжек на груди. Обычно они почти незаметны. Сашин член, и без того слабо обозначенный в моём теле, совсем сник, скукожился. Его хозяин — эстет. И зрелище растяжек на моей груди охладило едва тлеющий пыл любовника.

Первое движение — послать Сашу с его стручком лесом. Встать и выпроводить.

Вдох-выдох. Я не могу так поступить с ним. Мужчины ранимы в этом плане. А возрастные еще более ранимы. Поведу сейчас себя грубо и у него может вообще никогда больше не встанет. Я готова взять на себя ответственность? Нет. Поэтому закидываю гордость в яму — я что, приготовила себе новую яму, уже для оскорблений от Саши? — и поднимаюсь, не говоря ни слова. Доласкиваю его руками. Провожаю домой и уже в коридоре максимально спокойно произношу:

— Это был наш последний раз. Прости, но секса больше не будет.

Я сейчас у него попросила прощения? Я? У него?

До каких пор я буду жить в роли жертвы? Тянула эту роль долгие четверть века. И в новых отношениях продолжаю ту же песенку?

А другие варианты отношений в сценарии моей жизни не предусмотрены?

Почему-то после развода я не чувствую себя освободившейся. Напротив, жертвы во мне стало еще больше. И окружающие это чувствуют. Что меня выдаёт? Походка? Голос? Ожидание удара? Чувствуют и наглеют. Я словно провоцирую в людях самые гадкие их черты.

Даже дети. Нет, в первую очередь дети. Они как звери бросаются на ослабленного, полуживого члена стаи. Добить!

В женских романах, на которые я подсела, женщины еще не успевают развестись, как получают внимание и заботу от крутых мужиков. Вот буквально! Выкидывает муж несчастную на мороз в одном белье и тут же подъезжает Бентли с красавцем. Или красавец с Бентли. Он подбирает разведенку, утирает ей сопли и надевает бриллиантовое колье.

Я же чувствую себя магнитом для вампиров. Израненной рыбой плыву из последних сил в мутной воде своих горестей, а за мной шлейфом тянется кровавый след из ран. И на этот след ко мне устремляются падальщики и вампиры. На слабую особь. Еще живую. Но не способную отбиться. Которую легко доесть и допить.

А людей нормальных вокруг меня не осталось. Эти люди стараются держаться от меня подальше. Словно я заразная. Если вдуматься, так и есть. Несчастье — заразно. И это нормальное поведение здоровой психики — отойти от источника заразы подальше.

Для нормальных людей я опасность. Носитель инфекции. Для падальщиков — легкодоступная пища.

Моя реальность ни капли не похожа на женские романы. Меня не пытаются спасти. Меня дожирают.

33. Непрощённые

Рано утром меня поднимает звонок от мамы:

— Отец умер. Приходи.

У меня на выходные осталась внучка. Бужу маленькую заспавшуюся детку, и мы шагаем по пустым улицам. Самое начало пандемии. Улицы и в будние дни безлюдные. А утром город словно вымерший. Из дома выходить можно в крайних случаях. У нас крайний.

Папа лежал уже несколько месяцев. Умирал.

Едва живого, исхудавшего, мы выцарапали его из психушки домой. Мама почти кричала врачу:

— Вы его здесь убьёте.

Зрела его болезнь давно или стресс с заключением в закрытую зону для маньяков привел к резкому росту раковых клеток, можно только гадать.

Первое время после больницы папа воспрял духом. Встречался со мной на улице, когда я передавала ему его любимый зеленый лук с дачи, шептал мне как заговорщик:

— Пойдем в дом, этих нету...

С «этими» я предпочитала не пересекаться.

Мама меня тогда отбрила с моими дачными пакетиками:

— Нечего нам тут возить... Мы не нищие.

Поэтому передавала отцу, пока он не слёг. В нашу предпоследнюю встречу, уже лежачий, встретил меня привычно ехидным, каким-то радостным выкриком:

— Чё, Кирюха-то женился, да?

Но наткнулся на мой взгляд и замолчал. Нет, никто с возрастом не становится ни умнее, ни добрее. С возрастом дурак может стать лишь старым дураком.

А в последнюю нашу встречу мы уже не разговариваем. Папа ни с кем больше не разговаривал. Ушел в себя. И замолчал. Я подхожу к нему и пытаюсь погладить, протягиваю руки, и он смотрит на меня с какой-то надеждой в глазах. Хочет, чтобы я погладила? Но у меня не получается. Не могу даже сейчас. Это с тётей я сидела рядом по много часов, гладила и утешала. Забирала часть её боли на себя. Мои руки всегда это умели. С папой не могу. Его вечные насмешки, издевательства, так любимые им прилюдные унижения — всё это стоит между нами стеной. Непреодолимой. Я больше не обижаюсь на него. Но и обнять не могу.