Красный Сокол - Аврора Пайель

– Не упустите нашу золотую курочку, – злится главный. – Сделайте так, чтобы он надолго запомнил наш разговор.

Удар прилетает мне в голень. Колено подгибается, и я бью одного из парней в живот. Тут же замахиваюсь клюшкой и сбиваю с ног его напарника. Тот переворачивается на бок, стонет, обхватив голову руками, и отползает от меня. Его приятель, напротив, не думает отступать. От удара в бровь я пошатываюсь. В ушах звенит, перед глазами туман. Следующие несколько секунд я бью наугад и, кажется, попадаю. Я осторожно приоткрываю один глаз и вижу, что двое других исчезли. Остались только этот парень, я и моя ярость.

Уверенно шагаю к этому бедолаге – он пятится, пока не упирается в стену. Вдруг я вижу, что он лезет в карман и достает нож.

– Дальше будет так: ты по-хорошему отдаешь мне эту безделушку и снимаешь свою балаклаву. Иначе…

Я подхожу ближе, размахивая клюшкой так, что воздух гудит. Парень молча держит руку перед собой.

– Значит, будет по-плохому. Меня это устраивает.

Я встаю во весь рост и бью, целясь в ребра. Парень ухает. Что ж, кажется, попал. Я снова замахиваюсь. Он бросает нож. А я клюшку. Хватаю его за ворот, но этот придурок сопротивляется. Он толкает меня, и я наваливаюсь на него всем весом.

По переулку эхом прокатывается вой сирен. Я смотрю на парня, а он на меня. Вряд ли он хочет загреметь к копам, впрочем, как и я. Если меня поймают, я могу попрощаться с хоккеем. Он пробует вырваться. В отчаянии я пытаюсь сорвать с него балаклаву. Пальцами впиваюсь в его лицо и дергаю изо всех сил. Мы падаем на землю и катимся кубарем. Я не отпускаю его. Вот уже виднеется щека, а на ней – оставленная мной царапина.

Еще немного. Наконец я срываю с него балаклаву с такой силой, что она остается у меня в руках. В ответ он бьет меня ногой в голову. Я сворачиваюсь на асфальте, и, когда встаю, этот парень уже далеко. Проклятье!

В конце переулка блестят огни полицейской мигалки. Схватив телефон, я бегу в отель. У входа быстро привожу себя в порядок: вытираю рукавом лицо и натягиваю капюшон. Проходя мимо швейцара, машу ему ключом. Он смеряет меня взглядом, но никак не комментирует мой внешний вид. Я захожу в лифт и, пока еду на восьмой этаж, смотрю видео. Силуэты размытые, ничего не разглядеть. Зато отчетливо слышен наш разговор – доказательство, что Марка избил не я. Так себе улов, но хоть что-то.

Смотрясь в экран, как в зеркало, вытираю кровь с виска. Вдруг экран загорается. Чарли. Включаю ее голосовое сообщение. Ее голос так дрожит, что у меня замирает сердце.

– Вестон? Где ты? Ответь, с тобой все в порядке?.. Пожалуйста, ответь, что с тобой все в порядке.

Приложи мне лед к сердцу

Вестон

Номер 804 находится в другом конце коридора. Не отвечая на сообщение, я прячу телефон в карман. Если Чарли и Эмма добрались до отеля, я сам поговорю с ними.

Вот и мой номер, 805, но я прохожу дальше. Вид у меня, должно быть, не очень. Да и плевать. Душ и прочее – все это потом. Сегодня у меня была одна цель: обеспечить безопасность Эммы и Чарли, и я не уверен, что мне это удалось. В голове звучит голос Чарли. Она была так напугана, что у меня задрожали руки.

Наконец передо мной золотая табличка с номером 804. Я стучу. Затаив дыхание, смотрю на дверь. Тишина. Прислоняю ухо – внутри ни звука. Хотя у меня жутко болят руки, барабаню сильнее. На этот раз раздаются шаги, и дверь распахивается. Чарли.

Черт, я чуть с ума не сошел! Уже решил, что в номере никого. Закрыв глаза, откидываю голову назад. Сердце колотится.

– Вест, что они с тобой сделали? – шепчет Чарли.

Ее голос такой же, как в сообщении. От волнения слабый, сдавленный. Я смотрю на нее, ее глаза красные и блестят от слез. Она завязала волосы в пучок, и карамельные прядки небрежно спадают на плечи.

– Вестон? Что там произошло?

Все, что я вижу, – это ее пухлые розовые губы. Они шевелятся, но я не слышу слов.

Внутри меня вспыхивает необъяснимое желание, заглушающее рациональные мысли. Вокруг только густой туман и… Она. Ее тело, ее губы. Она мой компас в этом море отчаяния, мой остров безмятежности. Повинуясь инстинктам, я протягиваю ладонь к ее лицу. Я стремлюсь к ней, а она ко мне, и наши губы наконец встречаются.

Обняв, я целую ее в губы. Лишь одна возможность прикоснуться к ней, и я снова чувствую себя живым. Я целую ее со страстью, о которой даже не подозревал, и она возвращает мне поцелуй, а затем осторожно отстраняется.

– И потрепало же тебя, – шепчет она, словно ее голос способен причинить мне боль.

Я горестно качаю головой. Не могу рассказать ей правду. Просто не могу. Что она подумает обо мне, что подумает о своем брате, если узнает наш секрет? Если расскажу, каким был подонком, она возненавидит меня, а это последнее, к чему я стремлюсь. Я не хочу, чтобы она ушла от меня, когда она – единственная в мире, кто смотрит на меня по-другому. Для остальных я урод, что бы ни делал, что бы ни говорил, я виновен во всех смертных грехах. Чарли – единственная, кто не осуждает меня. Это видно в ее глазах. Она никогда не верила слухам обо мне. Она ценит меня таким, какой я есть. Она мое чудо.

– Вест… – повторяет она более мягко, но настойчиво.

Ее ладонь опускается на мою щеку. Подушечкой большого пальца она осторожно проводит по покрасневшим ссадинам. Своим теплом она постепенно согревает меня, и я чувствую, что снова дышу.

– Заходи, сейчас промоем тебе раны.

Чарли подводит меня к дивану и берет за руку. Мой взгляд на мгновение замирает на городских огнях, виднеющихся сквозь стекло, а затем я оглядываю гостиную. Сюда ведут три двери, и я представляю, что где-то за одной из них спит Эмма.

– Как малышка?

Чарли пожимает плечами, на ее губах играет грустная улыбка.

– Ей было страшно, как и мне. Еле ее успокоила: пришлось соврать, будто ты прислал сообщение, что все хорошо. Только потом она уснула.

Я киваю, глядя в никуда.

– Звонила Фрэнку?

– Нет, хотя собиралась. Решила: если ты не придешь через полчаса, то позвоню. Ты постучал на двадцать девятой минуте.

– Точность