Мрачное долго и счастливо - Ч. Л. Квам

Он сглатывает и кивает.

Боль подступает к горлу и грозит вырваться слезами, но я поднимаю подбородок и отвечаю с той мягкостью, которую он помог мне вернуть.

— Скоро придут мои фрейлины, а потом мне нужно к отцу. А ты пока иди готовься.

Он морщится, голос становится резким.

— Тебе не стоит идти одной.

Я знаю, как Тор ненавидит то, что происходит между мной и отцом. Но глажу его по щеке.

— Стоит. Мне нужно показать ему, что я способна. Со мной всё будет хорошо. Поверь мне.

— Ты не можешь просить меня об этом.

— Я не прошу, Тор. Я приказываю.

Он каменеет от моего приказа, опускает голову, а во взгляде вспыхивает боль.

— Да, моя королева.

Тор резко отстраняется. Я смотрю, как он уходит, и меня пронзает боль.

Я шмыгаю носом и привожу покои в порядок, прежде чем приходят слуги и помогают мне одеться. Но стоит выйти из спальни, как чувства едва не сбивают меня с ног. Каждый коридор напоминает, как далеко я сама оттолкнула Тора. Стоит вспомнить боль и разочарование в его зелёных глазах, как магия откликается на внутреннюю бурю и рвётся наружу.

Я опираюсь на свой дар, беру себя в руки и сосредотачиваюсь на том, чтобы показать отцу свои успехи.

Стражники кланяются, когда я подхожу к кабинету отца. Я высоко держу подбородок и вхожу. За спиной с металлическим лязгом захлопывается дверь.

Отец и Элиас встречают меня презрительными ухмылками, а магия ласкает меня изнутри, подначивая ответить тем же.

— Пришла доказать, что я был прав, Аста? — спрашивает отец.

Элиас со смешком скрещивает руки. Он молчит, но в этом молчании столько же злобы, сколько в его безжалостном обращении с пленниками.

Я вдыхаю и кладу ручное зеркало на стол отца.

— Трижды обведи рукой раму — и увидишь мои покои.

Пальцы отца дёргаются, но он делает, как я велела. Элиас наклоняется вперёд. Оба всматриваются в зеркало и широко раскрывают глаза, а тьма моего дара окутывает меня ощущением победы.

Но отец морщит нос, отмахиваясь от нового проявления моей магии.

— Это всего лишь дешёвый фокус, на который хватает твоей примитивной силы.

Искажённые мысли захлёстывают меня. Не понимаю, чего он не видит. Я же показываю, что могу стать лучше. Что я способна.

— Отец, я…

— Покажи, что способна на то же, что твои предки и тот идиот, которому ты едва не выболтала наши тайны.

Я указываю на зеркало.

— Я только что доказала, что умею творить заклинания. Чего тебе ещё надо?

— Докажи, что умеешь быть хитрой. Манипулировать людьми. Докажи, что способна быть такой же жестокой, как остальные наши союзники. Докажи, что готова на всё, чтобы другие не отняли принадлежащее нам. Сделай это сейчас, или, клянусь, я отменю коронацию и сорву злость на каждом слуге в этом доме. Может, с теми, кто лично тебе прислуживает, охраняет тебя, обойдусь ещё хуже.

Элиас фыркает.

Во рту становится горько от его требования, от угрозы. Он жесток и лишён сострадания. Что бы я ни делала, этого не изменить.

Бездна иллюзий подступает, лаская чувства. Я сжимаю кулаки.

Никогда. Никогда, Аста.

Магия подпитывает мою непримиримость, и я наконец срываюсь.

Я взмахиваю рукой. В кабинете проступают нити иллюзии, и отец с Элиасом таращатся на них. Сила мерцает, искажая пространство: вокруг мужчин возникают клетки, а потом к обоим устремляются нити. Они шарахаются, но защититься не успевают. Иллюзия разделяется и запирает каждого в отдельной клетке, перекрывая любую возможность сбежать.

— Стража! — ревёт отец.

Но сила запечатывает комнату, глуша его приказ. Отец разворачивается ко мне, а Элиас колотит по стенам невидимой тюрьмы.

Я делаю шаг, и дар усиливает моё презрение.

— Хочешь, чтобы я кого-нибудь прокляла, отец? Заставила заплатить за преступления? — Я пожимаю плечами. — Если я это сделаю, Элиас тебе больше не понадобится.

— Глупая девчонка, — выплёвывает отец. — Ты должна занять место не карателя. Ты должна заменить…

— Тебя. Тебя и Элиаса.

Элиас белеет.

— Я честный человек!

Я поворачиваюсь к нему, выпуская ярость наружу.

— Единственное, что в тебе будет честным, — твоя боль.

Я поднимаю кулак, и нити магии вырывают его кинжал с оружейного пояса. Я зло улыбаюсь.

— Не дёргайся. Я хочу сделать всё аккуратно.

— Аста! — орёт отец.

Я дёргаю нити, и висящий в воздухе клинок перерезает Элиасу горло.

Магия внутри вспыхивает торжеством. Я закрываю глаза, стараясь не слышать булькающих хрипов человека, который заслужил именно это. А может, и что-то похуже.

— Немедленно прекрати! Я твой король!

Я резко поворачиваюсь к отцу, и мой голос звучит чужим.

— А я твоя дочь!

Отец хмыкает, а я расправляю плечи, и сила вспыхивает ярче. Всё новые иллюзии поднимаются и кружатся, искажая кабинет. Книги зависают в воздухе, пергаменты взлетают, чернила расплёскиваются вокруг нас, а отец по-прежнему заперт в своей клетке и только смотрит во все глаза.

Я подхожу ближе, и к моему голосу примешиваются другие.

— Я — твоё прошлое, настоящее и, блядь, будущее.

Отец поднимает руку, но я взмахиваю своей, и нить морока перехватывает его запястье.

Надо было давно обрушить на него магию.

Он пытается вырваться, но не может, и у меня вырывается горький смех. От него волнами исходит враждебность. Я отвечаю собственной яростью и почти наслаждаюсь этим противостоянием.

— После смерти матери ты только и делал, что срывался на мне и презирал меня. Снова и снова я убеждала себя: это горе — боль, с которой ты не умеешь справляться. Но дело было не в этом. Ты завидуешь тому, чем меня одарили после её смерти.

Отец стискивает челюсти, но подтверждение мне не нужно. Как бы магия ни подталкивала покончить с ним, я не могу. Я не стану такой жестокой и беспощадной, какой он хочет меня видеть. Какой меня выставляет Иван.

Для отца… даже моё милосердие станет наказанием.

Я указываю на Элиаса.

— Для него смерть стала благословением. А для тебя проклятием станет вся оставшаяся жизнь.

Отец ревёт. Но иллюзии глушат его голос.

Скверна моей магии, её тьма, подчиняется моим чувствам. Любви.

Любви к моему королевству. К моему будущему. К самой себе.

Мысли и намерения переплетаются с даром. Ярость стихает, а простые, благородные слова сами складываются в строки. Они эхом разлетаются по комнате, и я осторожно произношу:

Под острым взглядом таится тяжёлая зависть,

сердце искривлено злобой, отравлено враждой.

Все проклятия, что ты швырял в свою дочь,

весь груз, который взваливал на неё, вернётся к тебе.

Вина, которой ты терзал