Тайна призрачного доспеха - Елизавета Берестова

кончиться для вас серьёзными неприятностями. Например, я могу провести процедуру считывания воспоминаний, — хищно улыбнулась Рика, — а это очень-очень неприятная процедура, можете мне поверить.

Сато беспомощно оглянулся в сторону коррехидора, и тот кивнул, подтверждая слова чародейки.

— Я просто запамятовал, — заговорил он знакомым угодливым тоном, — за минувшие два дня столько всего успело произойти, что голова кругом! Конечно, теперь я припоминаю: господин позвонил мне, и я прибыл незамедлительно. У меня на подобный случай имеется особенный колокольчик, — камердинер продемонстрировал брата-близнеца волшебного колокольчика, которого Вилу выдала Линда, — он всегда при мне.

— Если мне не изменяет память, — взяла быка за рога Рика, — господин Донгури вёл речь о какой-то краже, пеняя вам на то, что вы предали своего покровителя и господина, почтившего вас своим доверием.

— Ваша светлость, — по привычке льстить вышестоящим Сато назвал Вила герцогским титулом, — миледи чародейка, — у меня решительно нет ни малейшей причины утаивать что-либо от вас. Многие в Желудёвом замке меня недолюбливают по причине, что я имею склонность подмечать то, на что обычно люди не обращают внимания, либо не придают должного значения. С некоторых пор у нас начали происходить кражи.

— Вы имеете ввиду уволенную два месяца назад служанку, которую леди Амита поймала за руку? — уточнила Рика.

— Во-первых, Аки́ко никто за руку не ловил, — чуть обиженно проговорил камердинер, — а, во-вторых, бедная девочка была невиновна, её просто подставили.

— И кто же этот бессердечный злодей? — усмехнулся коррехидор.

— Дарко, — просто ответил Сато, — любимый сын баронессы только выглядит настоящим душкой, а на деле он расчётлив, жесток и с некоторых пор стал тратить гораздо больше денег, чем может себе позволить.

— То есть, вы утверждаете, что он банально обкрадывает свою семью и своего отца, а обвиняют в этом слуг?

— Скорее Дарко совмещает приятное с полезным. Хочу заметить, что Акико — оболганная и уволенная с волчьим билетом горничная, была до чрезвычайности хорошенькой, — при этих словах на лице камердинера появилась тень блаженной улыбки, — знаете, такая миленькая, невысокенькая, с отличной фигурой. Добрая душа, всем стремилась понравиться, всем хотела угодить. Вот и понравилась, — он на мгновение смолк, а затем продолжал, — вы ж не могли не заметить, какие жадные взгляды господин Дарко бросал за обедом на вашу спутницу?

Вил, по честности сказать, за обедом ни на кого особо не смотрел, тем более уж ему было всё равно, какие взгляды и на кого бросал сын барона Донгури.

— Нет, не обращал внимания, — ответил он.

— А он бросал, — ещё раз повторил камердинер, — жадные, взгляды, наполненные скрытой похотью.

Рика тоже не заметила ничего подобного, но приписала это своей поглощённости руганью главы семейства с домочадцами. Из-за этого она могла и не обратить на взгляды Дарко никакого внимания.

— О взглядах этого любителя женских прелестей я упомянул не просто так, а в качестве подтверждения моих последующих слов, — заявил камердинер, — если коротко, то Дарко Донгури положил глаз на малышку Акико и не просто положил, а стал довольно грубо её домогаться, буквально проходу не давал бедняжечке. А́кичка пряталась от него как могла, но при каждой встрече он её хватал, щипал, а его насильственные лобзания буквально приводили девушку в отчаяние. Вершиной этих омерзительных домогательств стал приказ прийти ночью к нему в опочивальню. Аки мне сказала, что скорее поднимется на верхний этаж замка и спрыгнет вниз, нежели выполнит омерзительный приказ молодого господина. Некоторые, — мужчина коротко дёрнул шеей, и было непонятно, кивает он в чью-то сторону, или же ему просто жмёт воротник крахмальной белой рубашки, надетой под ливрею, — полагали, будто бы Я сам имел виды на бедняжечку Акико, но заявляю с полной ответственностью, словно в храме, нет, нет и ещё раз нет! Девочка мне была, как младшая сестрёнка: одинокая, напуганная чужим домом и чужими людьми. Вот я и стал её добровольным покровителем. Советовал, утешал, поддерживал. И знаете, что удумал Дарко, когда в назначенный час моя девочка не появилась в спальне? Вы правильно думаете, — кивнул Сато своим собственным мыслям, — он оболгал Акико. Сначала заявил, будто бы у него пропали деньги из кошелька после того, как она убиралась в его комнате. Потом глупая история с коллекционным фарфором. К сожалению, я сам не слышал, что именно наговорил Дарко матери: Аки украла или же разбила драгоценную фарфоровую лисицу, но абсолютно уверен, что всё было именно так. Госпожа баронесса исключительно, до болезненности, почитает память своего покойного отца и ничего не трогала в его кабинете после его кончины. Поэтому исчезновение фарфоровой кицунэ́ стало для неё серьёзным ударом. Аки со скандалом уволили, а, возможно, и изломали всю жизнь, ведь рекомендательное письмо, над которым бедная девочка проплакала несколько часов, содержало немало злых и несправедливых слов.

— Эта история двухмесячной давности не лишена занимательности, — проговорил коррехидор устало, — однако ж, меня более интересует, в пропаже какой вещи вас обвинял господин Донгури в вечер своей смерти.

— Пропала очень ценная вещь, — ответил камердинер, и Рика не заметила ни заминки, ни смущения, что нередко можно почувствовать в речи людей на волнующие их темы, — фамильные часы Дубового клана, пожалованные дедушке нашей госпожи предводителем клана за героические успехи в какой-то там военной компании тех времён. Часы были золотыми и крепились на цепочке. Милорд их надевал в особо торжественных случаях, а в остальное время они лежали у него в ящике секретера, который запирался на самый банальный ключ, который обычно валялся на том же самом секретере.

— Такие часы? — Вилохэд продемонстрировал свои.

— Что-то вроде. Во всяком случае дубовые листья и жёлуди на крышке очень похожи.

Сато вернул часы коррехидору.

— Обнаружилась пропажа днём, а точнее вечером того трагического дня, — продолжил свой рассказ камердинер, — о том, что ожидается приезд вашей светлости миледи сообщила хозяину незадолго до обеда.

— Сато, — устало проговорил коррехидор, — увольте меня от не принадлежащих мне титулов. Светлость — это герцог, а я — граф, значит ко мне надо обращаться: «ваше сиятельство». Понимаю, что вашему покойному хозяину льстило, что вы называете его милордом, хотя, как простолюдин, принятый в Дубовый клан, он бароном не являлся. Мне подобное абсолютно не нужно и даже раздражает. Посему поумерьте свой пыл профессионального льстеца и продолжайте. Можете