Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

И именно это было опаснее любой реплики. Потому что он уже понял то же, что и она.

Слух пошёл.

Быстро.

Намного быстрее, чем она ожидала.

— Сколько человек? — спросила Алина.

Парень замялся.

— Уже… восемь, миледи. И ещё подходят.

За спиной мальчишки действительно слышался гул. Не толпа, нет. Пока ещё просто шорох людей, которые переступают с ноги на ногу, кашляют, шепчутся и ждут, пустят ли их туда, где вчера ещё была кладовка, а сегодня, выходит, появился шанс.

Алина почувствовала, как внутри что-то медленно расправляется.

Не восторг.

Гораздо сильнее.

Почва.

Вот она.

Не титул, не кольцо, не место за столом генерала.

Очередь у двери.

Нужность.

— Пускай по одному, — сказала она.

Мальчишка выпучил глаза.

— Всех?!

— Нет, — сухо ответила Алина. — Только тех, кто пришёл. Остальных, видимо, велим нести на руках завтра.

— Но миледи… тут же…

— Освин! — повысила она голос.

Подлекарь появился почти сразу, будто и правда ждал в коридоре, собирая мужество по капле. Вид у него был несчастный, но уже не такой самоуверенно-обиженный, как накануне. Скорее у человека, которого жизнь внезапно посадила за одну парту с собственной некомпетентностью.

— Миледи, — поклонился он.

— Тазы, горячая вода, чистый лён, стол у окна. Ещё один табурет сюда. И если я увижу хоть одну серую тряпку рядом с живой раной, то сделаю из вас пособие для начинающих.

Освин побледнел, но кивнул без спора.

— Да, миледи.

— И ещё. В лазарет с этого часа никого не отправлять без осмотра у меня, если человек пришёл сам и способен дойти. Тяжёлых — ко мне или зовёте меня туда. Понятно?

Он замер.

— Но… миледи… это нарушит весь порядок…

Алина подняла бровь.

Освин быстро исправился:

— Понятно.

— Вот и славно.

Рейнар всё ещё стоял у стола.

Он не вмешивался.

Не приказывал за неё.

Не смягчал.

И именно поэтому все в комнате уже понимали: это теперь не случайная вспышка генеральской прихоти. Это новый порядок, который хозяин дома позволяет ей строить своими руками.

Очень важно.

Очень опасно.

— Вам нравится смотреть на хаос? — спросила Алина, не глядя на него.

— Мне нравится смотреть, как вы его приручаете.

Голос у него был тихий. Почти ленивый.

Но слова легли слишком близко к коже.

Она подняла голову.

Он смотрел прямо на неё. И в золотых глазах не было привычного ледяного презрения. Только тёмный, тяжёлый интерес человека, который уже понял: вчерашняя “обуза” вдруг стала силой, вокруг которой начинает двигаться целое крыло.

Плохо.

Очень плохо, что ей это понравилось.

— Тогда отойдите от стола, милорд, — сказала она. — Вы мне заслоняете свет и нервируете персонал.

— Я думал, нервирую только вас.

— Не льстите себе. Их вы пугаете куда сильнее.

Освин у двери очень разумно сделал вид, будто его тут нет.

Через несколько минут кабинет окончательно перестал быть бывшей кладовкой.

Горячая вода. Чистые тазы. Лён. Маленький табурет для ожидающих. На подоконнике — бутылочка с вином, несколько пузырьков с настоями и обрывок чистой ткани для временных записок. У двери — Мира, уже бледная, но стоящая на ногах и с таким сосредоточенным лицом, будто охраняет не кабинет, а новую границу мира.

Алина коротко посмотрела на неё.

— Ты зачем встала?

— Потому что вы велели не ходить одной, — ответила Мира тихо. — А не лежать, как тряпка.

Вот и ещё одна.

Хорошо.

— Сядешь, если закружится голова, — отрезала Алина.

— Да, миледи.

— И пускай первого.

Первым вошёл Лорн.

Тот самый молодой солдат с бедром, которое она вскрывала накануне. Бледный, упрямый, с глазами человека, который прекрасно понимает, что обязан лежать, но всё равно пришёл сам, потому что доверяет именно этим рукам.

— Я сказал лежать, — заметил Рейнар.

Лорн вытянулся так резко, что едва не зашипел от боли.

— Простите, милорд. Но я… к миледи.

Вот так.

Прямо.

Без красивых слов.

Алина едва заметно выдохнула.

Это слышали все.

Освин, Мира, мальчишка у двери, сам Рейнар.

Солдат пришёл не просто за перевязкой. Он выбрал, кому доверяет своё мясо и боль.

Она подошла к нему.

— Сядь. И если скажешь, что тебе “уже лучше, можно в строй”, я лично привяжу тебя к этому табурету.

Лорн попытался улыбнуться.

— Есть, миледи.

Она сняла повязку. Рана выглядела лучше. Намного. Отёк чуть спал, края стали спокойнее, запах ушёл. Ещё не чисто. Но уже не катастрофа.

— Хорошо, — сказала она. — Видишь? Мир не рухнул от того, что тебе вскрыли гной, а не приложили очередную травку для совести.

Лорн покосился на Освина.

Тот уставился в стену.

— Благодарю, миледи, — хрипло сказал солдат.

— Благодарить будешь, когда через три дня сможешь встать и не подохнуть от лихорадки. Пока — просто сиди смирно.

За дверью послышался новый шорох.

Потом ещё.

Очередь не расходилась.

Наоборот.

Росла.

Вторым вошёл Данер с туго забинтованным боком. За ним — кузнецкий подмастерье с ожогом на предплечье. Потом — женщина лет сорока из нижнего двора, прячущая под платком девочку с распухшей щекой. Потом — старик с гноящимся пальцем. Потом — прачка с разодранной ладонью. Потом — кухаркина невестка с кашляющим сыном.

К полудню коридор у двери её кабинета гудел, как улей.

И никто уже не смеялся над тем, что бывшая кладовка стала лечебницей.

Потому что в ней переставали ждать.

Здесь смотрели сразу.

Здесь не велели “потерпеть до обеда”.

Здесь мыли руки, меняли воду и говорили человеческим языком.

Алина работала быстро. Жёстко. Устало. Без права на красивость.

Смотрела горло у девочки. Промывала ожог подмастерью. Разрезала загноившийся палец старику, велев Освину не падать в обморок от одного вида крови. Слушала кашель мальчишки и ругалась на кухонную невестку за то, что ребёнок спит у печи в копоти. Перевязывала ладонь прачке, между делом выспрашивая, кто из женщин в нижнем дворе всё ещё шепчет про “новую хозяйку”.

И с каждым новым человеком ощущение менялось.

Сначала — настороженность.

Потом — удивление.

Потом — жадная надежда.

И наконец то, что бывает только в бедных, раненых, замученных местах, когда люди вдруг понимают: здесь, возможно, действительно помогут.

— Следующий, — сказала Алина, промывая руки после очередной перевязки.

Вошла женщина из предместья.

Не крепостная прислуга, не родня солдата. Просто женщина в выцветшем тёмном плаще, с двумя косами и обветренным лицом. На руках — младенец, слишком тихий для здорового.

У Мири округлились глаза.

— Её кто пустил? — тихо спросила она.

— Я, — отозвался из коридора Тарр.

Капитан стоял у двери так, будто вырос там вместе с косяком. На лице — обычная суровая неподвижность. Только в глазах мелькало что-то вроде недовольного уважения.

— Предместье уже знает? —