Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

— Предместье знает всё раньше крепости, — сухо сказал он.

Справедливо.

Ребёнок оказался горячим. Грудь ходила часто. Нос заложен. Дышит плохо. Но не умирает — пока.

Алина быстро дала распоряжения Мире и Освину: тёплая вода, чистая ткань, не закутывать, не парить над печью, показать матери, как держать ребёнка вертикальнее, чтобы легче отходила мокрота.

Когда женщина со слезами на глазах попыталась упасть перед ней на колени, Алина поймала её за локоть.

— Не смейте, — сказала она резко. — Лучше вымойте дома пол и откройте окно, если хотите, чтобы ребёнок дышал.

Женщина кивала так отчаянно, будто ей подарили не совет, а разрешение жить дальше.

Она вышла, прижимая младенца к груди. И сразу за дверью послышался торопливый шёпот.

Очередь выросла ещё.

Рейнар всё это время не уходил.

Первые полчаса он стоял у стены. Потом, когда стало ясно, что люди не расходятся, а наоборот, идут и идут, просто вышел в коридор и занял место там.

Не мешая.

Не командуя.

Не прерывая.

Но одним своим присутствием делая из хаоса порядок: никто не лез без очереди, не повышал голос, не пытался схватить Алину за рукав, не устраивал истерику.

Солдаты выпрямлялись, женщины замолкали, мальчишки отступали к стене.

У неё был кабинет.

А у двери — дракон.

Очень рабочее сочетание.

Когда поток на минуту схлынул, Алина подняла глаза и увидела его в проёме. Рейнар стоял, опираясь левым плечом о косяк. Правое берег. Лицо снова чуть побледнело, хотя жар пока не возвращался. Но он был здесь слишком долго для человека после ночи, вскрытой раны и дыма.

— Вам нельзя так долго стоять, — сказала она.

Несколько человек в очереди замерли.

Рейнар медленно поднял бровь.

— Это забота или приказ?

— Это раздражение. Сядьте, пока я не нашла новый способ вас лечить.

Лорн, сидевший у дальней стены и ожидавший, пока Мира принесёт ему свежую повязку, уткнулся в кулак, пряча улыбку. Данер, уже перевязанный заново, очень внимательно изучал потолок.

Рейнар же посмотрел на неё так, будто прямо сейчас выбирал между тем, чтобы уйти, подчиниться или сказать нечто такое, от чего она снова не сможет спокойно дышать.

Конечно, он выбрал четвёртое.

— Вы становитесь опасно хозяйственной, леди Вэрн.

— А вы опасно плохо слушаете врача.

— Я уже подписал сделку с чудовищем. Разве этого мало?

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

— Сядьте.

— Где?

Алина огляделась.

Свободных мест почти не было. Табурет для пациентов занят. У окна — тазы. На полу — короб с льном. И тогда одна из прачек у стены, та самая с разодранной ладонью, внезапно поднялась.

— Милорд… — пробормотала она, не смея поднять глаз. — Можете… моё место.

Тишина в комнате на секунду стала почти трогательной.

Рейнар посмотрел на женщину.

Потом на Алину.

Потом всё-таки сел.

Вот так.

На простой табурет в её кабинете, среди тазов, льна, детей, солдат и стариков.

И от этого, почему-то, всё вокруг окончательно стало настоящим.

Не временной милостью.

Не капризом после скандальной ночи.

Новым порядком.

Алина отвернулась первой, пока не успела заметить, как именно это её задело.

Следующим пациентом оказался молодой стражник с рассечённой бровью. Потом — кухарка с ожогом от печи. Потом — старуха из предместья, которая пришла не лечиться сама, а “посмотреть на миледи, что не боится гноя”.

Освин работал молча. Уже не спорил. Подавал воду, держал лампу, записывал имена и назначения. Пару раз Алина ловила на себе его взгляд — растерянный, почти ошеломлённый.

Хорошо.

Пусть учится не гордости, а делу.

К полудню на столе лежала уже целая груда коротких записок, в которых Мира по указанию Алины отмечала: кому сменить повязку завтра, у кого проверить жар, кому прислать отвар, кому велеть не вставать. Возле двери Тарр сам начал выстраивать порядок очереди, а одна из прачек — уже добровольно — притащила чистую ткань и стала резать её на полосы.

Лечебница родилась не из красивого слова.

Из нужды.

Как и всё настоящее.

Алина только это успела подумать, когда в кабинет вошла женщина в винном плаще.

Не Селина.

Старше. Лет сорока пяти. Худое лицо, холодные глаза, волосы убраны так аккуратно, что ни одна прядь не смела спорить с хозяйкой. Из тех женщин, которые не кричат — просто делают так, что крик становится лишним.

За ней сразу притихли.

Даже прачка у двери перестала шуршать тканью.

Алина подняла глаза.

— Вам тоже в очередь?

Женщина едва заметно приподняла бровь.

— Я — госпожа Хельма Равенскар. Тётка леди Арден по материнской линии и хранительница северного хозяйства в этой крепости.

Вот так.

Без поклонов.

Без смягчений.

Без попытки сделать вид, что это обычный визит.

Алина почувствовала, как в глубине кабинета медленно, хищно напрягся Рейнар.

Очень интересно.

— И? — спокойно спросила она.

— И мне любопытно, на каком основании вы принимаете здесь людей из предместья, солдат гарнизона и прислугу, будто это ваш домовой двор.

Тишина упала тяжело.

Освин замер с миской в руках. Мира побледнела. Прачки у двери опустили головы. Даже Тарр в коридоре не шелохнулся.

Вот и первый открытый удар по новому порядку.

Алина медленно положила ножницы на стол.

Вытерла руки.

Поднялась.

Не торопясь.

— На том основании, — сказала она, — что они болеют. А я лечу.

Госпожа Равенскар улыбнулась очень тонко.

— Вы жена генерала, миледи. Не уличная знахарка.

— Какая досада. А люди почему-то всё равно идут ко мне, а не к тем, кто должен был справляться до этого.

По очереди прокатился едва слышный вздох.

Рейнар не вмешивался.

Пока.

Госпожа Хельма перевела взгляд на сидящих и раненых, будто видела не людей, а досадную перестановку мебели.

— Дом не любит, когда в нём ломают порядок.

— Прекрасно. Я тоже.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.

— Ошибаетесь, — тихо ответила Алина. — Очень даже понимаю.

На секунду в глазах женщины мелькнуло нечто похожее на интерес. Настоящий. Холодный. Острый.

— Тогда, возможно, вы понимаете и другое, — произнесла она. — В этом доме некоторые вещи лучше не поднимать из прошлого.

Алина посмотрела на неё.

Потом — на винный плащ.

На идеально собранные волосы.

На ту особую сдержанную уверенность, с которой в комнаты входят не те, кто подчиняется порядку, а те, кто считает, будто порядок обязан подчиняться им.

Равенскар.

Тётка Селины.

Северное хозяйство.

И вдруг всё стало чуть яснее.

Не доказательство.

Но запах.

Правильный запах.

— Особенно колыбели? — спросила Алина.

Прачка у двери ахнула так тихо, что почти никто не услышал.

Но госпожа Хельма услышала.

И на долю секунды — только на долю — её лицо