Возрождённые - Нора Томас

— Нормально. Но я здесь не для того, чтобы об этом говорить.

— Ладно, выкладывай, — закатываю глаза.

— Так, ее отец уже знает? Наши братья знают? Как вообще идут дела? И ты сука, что не сказал мне первым.

— Закончил?

— Еще нет. У тебя не возникает ощущения, что ты трахаешь нашу сестру?.. У меня бы, наверное, возникло, — он пожимает плечами и увертывается, когда моя ручка летит ему в лицо на скорости звука.

— Слушай, мне бы реально было грустно, если бы ты сдох, понял? Но если ты еще раз упомянешь слово «трахать» рядом с моей девушкой, я вырежу у тебя сердце из груди тупым ножом для масла. — Я ухмыляюсь без малейшего намека на веселье.

Брови Флинна поднимаются:

— Я не могу понять, ты серьезно или нет?

— Не сомневайся, брат. Никогда в жизни я не был серьезнее.

Он вскидывает руки в знак капитуляции:

— Принял. Забудь, что я это сказал.

Я с признательностью киваю:

— Нет, наши братья не знают. Понятия не имею, в курсе ли ее отец, но он мне пока не звонил, так что предполагаю, что нет. У нас все идет отлично, и прости, что я не сказал тебе первым. У меня просто не было времени между тем, как мы решили попробовать быть вместе, и тем, как ты запрыгнул в самолет и уехал кататься по стране.

Он задумывается на несколько долгих секунд.

— Понимаю. Но в следующий раз, когда у меня будут новости, я специально подожду, чтобы сказать тебе, просто потому что я такой мелочный.

— Да-да, я знаю. У тебя больше нет планов на сегодня?

— Ага. Как у всех дела без меня? — он ухмыляется так, будто мы вообще не способны жить нормальной жизнью без того, чтобы он совал нос в наши дела. Впрочем, мы и правда не можем, но я не дам ему этого понять.

— Все нормально. Ксав и Дом уехали, и, очевидно, ты знаешь, что Нокс тоже свалил на обучение. У Эль сегодня уровень сахара скачет во все стороны, — я провожу рукой по волосам. — Она так долго держала показатели ровными, а теперь такое чувство, что они внезапно постоянно выходят из-под контроля.

— Ну, она же тренируется жестче, надрывается вусмерть. Уверен, она сейчас ест только ровно столько, чтобы держаться на ногах. И не забывай, ее сталкер снова объявился. Думаю, этого достаточно, чтобы у нее все летело к черту.

Он говорит разумные вещи, но это вовсе не значит, что мое волнение утихает.

— Да, раз уж заговорили об этом ублюдке. Мне нужно будет через пару дней, когда я буду вне смены, позвонить Маку и спросить, что это, блядь, вообще значит. С каких пор он промахивается? И с каких пор творится такая хрень, а он скрывает ее от нас? — ярость едва удерживается под поверхностью.

— Никогда. Может, это подражатель? — он задумывается, а потом сам себе отвечает: — Нет, это не имеет смысла. Об этом никогда не было известно. И вообще, почему мы не знали о деле Мака? Почему она так скрывала это?

Флинн часто думает вслух именно так. Лучше просто дать ему выговориться, пока он не придет к выводу сам. Только его вывод высасывает из комнаты весь воздух:

— С ней случилось еще что-то, о чем она нам никогда не рассказывала. Иначе зачем бы она привлекла Мака?

Мой телефон звонит, пока я пытаюсь протиснуться в парадную дверь. Я только что отработал смену и мне нужен сон. И, как слишком часто бывает, я совершаю ошибку — беру трубку, даже не посмотрев, кто звонит.

— Салливан.

Осуждающий голос Роуэна звучит в динамике.

— Что случилось, Ро? Я только вернулся после особенно дерьмовой ночи. Если это не срочно…

— Не хочешь объяснить мне, почему мой сын только что рассказал, что какие-то ублюдки избили его? Или еще лучше, почему я узнаю об этом только после того, как его долбаные дядьки уже были в курсе?

Блядь.

— А, это. Слушай, он пришел к нам с этим пару недель назад. Мы сказали ему, что не станем ничего рассказывать, если он пообещает сказать нам, если это повторится, и сразу же рассказать тебе, как только закончится школа. Приятно знать, что он сдержал слово, — я пытаюсь смягчить тон, но выходит так себе.

— Это мой СЫН, Салливан. Не какой-то случайный пацан, которого толкают с качелей на детской площадке. Он твой племянник и мой ребенок. Его травят за то, что он глухой, и избивают только потому, что дети бывают мудаками. Я думал, что уж ты, из всех людей, пришел бы ко мне с этим.

Его злость едва сдерживается. Я и так знаю, что за три штата отсюда его лицо уже красное, а на лбу пульсирует вена. Роуэн Бирн никогда не шутит, особенно когда речь заходит о его жене и детях.

— Прости. Ты прав. Мы просто хотели быть теми дядьками, к которым он сможет прийти, когда ему тяжело. Но это было не наше дело. Мы поступили неправильно. С ним все в порядке? — на этом этапе это единственное, что я могу сказать. Он прав, мы облажались, когда не рассказали ему. Мы просто хотели, чтобы Ретт доверял нам, но это не должно было происходить ценой его безопасности.

Он шумно выдыхает, сбрасывая напряжение, и отвечает уже спокойнее:

— Да. С ним все в порядке, и завтра у меня встреча с отцом того пацана. Я уже предупредил его, о чем речь, и он начал усиленно извиняться и попросил привести Ретта с собой. Так что, уверен, будет интересно.

— Еще бы. Он понимает, что если его ублюдочный сын станет причиной того, что мы снова начнем войну с русскими, его организация перевернется с ног на голову.

— Мы ничего не делаем. Это делаю я. Слушай, я ценю вас и ту связь, что у вас есть с моими детьми. Я никогда не хочу, чтобы это изменилось, но если речь идет о чем-то таком, то твоя верность мне важнее, чем верность ему. Понял?

— Да, Папа Медведь. Понял, — я использую дурацкое прозвище, которым наша семья называет его, когда мы все вместе, чтобы хоть немного смягчить его злость.

— Спасибо, Салл. Я дам тебе выспаться. И передай Флинну, чтобы он, блядь, хоть иногда отвечал на звонки.

— Я ему передам, но он все равно не послушает. Люблю тебя, старший брат.

— И я тебя люблю, младший брат. Спокойной ночи.