Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

на всех парах мчимся к нему. Или ко мне. Хотя нет, ко мне нельзя — там стены все еще помнят Ярика, а я пока не настолько качественно проработана, чтобы не запариваться на этот счет. В любом случае — мечтам я предаюсь абсолютно напрасно, ведь ближе к вечеру мои фантазии разбиваются о реальность.

— Таню забрали в больницу, — сообщает Ратников, залетая ко мне в кабинет. — Я поеду к Лине. Ничего? Дина раскидала оставшиеся персоналки.

Растерянно киваю:

— Конечно. Там что-то серьезное?

— Пока не знаю. Лина ничего толком не объяснила.

— О, так это она тебе позвонила? Конечно, езжай!

Что я еще могла ответить в такой ситуации? Что мне обидно? Глупости. Я бы обиделась, если бы Матвей отреагировал как-то иначе. За весь наш бабский род обиделась… А он ничего, не подвел.

— Точно?

Я вполне убедительно улыбаюсь.

— Там ты сейчас нужнее.

Он подходит ближе. Проводит ладонью по моей щеке. Большой, теплой, тяжелой ладонью, от прикосновений которой я, кажется, впала в зависимость.

— Я позвоню.

— Конечно, звони! Я же буду переживать.

Матвей качает головой, наклоняется и быстро целует меня в лоб, видно, опасаясь, что поцелуй в губы заставит его задержаться.

Когда дверь за ним закрывается, я еще какое-то время сижу, тупо глядя в одну точку. Отвлекает меня от этого важного занятия неуверенный стук в дверь.

— Ива Самуиловна, так вы идете?

— Куда?

Мариша округляет глаза.

— На заседание клуба, конечно! Я же вам выслала сообщение, что заказала столик на семь.

— Ты… что сделала?

— Заказала столик, — терпеливо, как для душевнобольной, повторяет Мариша. — В караоке. По вторникам там действуют скидки, и может даже обломиться приватная комната. Точно будем мы, ваша мама с бабушкой и Зульфия Рустамовна.

Я открываю рот. Потом закрываю. Потом снова открываю, потому что воздуха в легких вдруг становится катастрофически мало.

— Господь всемогущий, Марина… А это еще кто?!

— Кто? — хлопает ресничками Мариша.

— Зульфия Рустамовна! — рявкаю я.

— Так генеральша ваша. Вы что, даже не в курсе, как ее зовут, что ли?

— Господи, — шепчу я, опускаясь в кресло. — Господи, забери меня.

— Ни в коем случае, — деловито замечает Мариша. — Сначала оплатите бронь. На восемь человек.

— Как на восемь?!

— Вот так. Я сказала Дине, что она тоже может подъехать. Знаете, какая у нее беда с этим ее айтишником? А Максут знает одну женщину, которую муж бросил ради липового нутрициолога…

— Хватит! — рявкаю я, хватаясь за виски. Сюр! Какой же сюр, боже! Велю Марише все к чертям отменять, когда мне звонит бабуля. И что же? К семи я все-таки оказываюсь в караоке. Во-первых, потому что бабушка страшно обрадовалась выходу в свет. Во-вторых, потому что мать, узнав, где именно пройдет заседание, неожиданно оживилась и заявила, что «если уж погружаться в женское отчаяние, то только под душевную музыку». Ну и в-третьих… Давайте честно. Мне не хотелось ехать домой и в пустой квартире ждать вестей от Матвея, с каждой минутой все сильнее себя накручивая.

Заведение встречает нас ревом из соседнего зала. Кто-то, не жалея ни себя, ни окружающих, орет древнюю песню Аллегровой.

— О, — мама округляет глаза, кажется, только сейчас осознав, куда же она попала. — А я думала, у меня слух плохой. Нет. Это ужасно. Может, мы просто посидим в ресторане?

— Не говори ерунды, — оживляется бабуля. — А тут только поют, Мариш? Или танцы будут?

Я с подозрением кошусь на бабулю. Уж не на стриптиз она намекает? А что? Как по мне, так стриптиз гораздо более подходящее место для врачевания душевных ран.

— Нет-нет, только песни…

Мариша, естественно, в восторге. Щеки горят, глаза сияют.

Последней приходит генеральша.

Я, кажется, в первый раз вижу ее в платье, а ей идет. Ноги у нее просто бесконечные. Еще бы. Сколько в ней? Метр восемьдесят?

— Добрый вечер, — сухо кивает она, окидывая нашу компанию настороженным взглядом.

— Добрый, Зулечка… Присаживайся. Ничего, что я на ты? Мариша нас заочно познакомила… Я — Клара. Это моя невестка Изольда. Ну что, — хлопает в ладоши бабуля, — заседание можно считать открытым?

— Я вас предупреждала, — бормочу, не глядя на генеральшу. Еще немного, и я просто сгорю со стыда! — Может, обойдемся без официоза?

— Без официоза нельзя, — возражает мама. — Иначе эта пьянка просто теряет смысл.

— А с официозом, значит, смысла в ней — тьма?

Нам приносят меню. Бабуля, конечно, немедленно хватает каталог песен.

— О! У них есть Ротару.

— Мама!

— А что такого? — вскидывается бабушка. — Я, между прочим, в молодости прекрасно пела.

Генеральша, к моему удивлению, тихо фыркает в бокал с водой. Ну что ж… Пациент скорее жив, чем мертв. Это ли не радость?

Приносят вино. Бабуля торжественно поднимает бокал:

— Что же пожелать вашим обидчикам, девоньки?

— А вашим? — вздергивает бровь Зуля.

— Да мои обидчики давно уж померли, — отмахивается бабуля. — Ну?

— А у меня вообще нет обидчиков, — выставляет перед собой руки мама. Все синхронно поворачиваются к Марише. Логично. Раз уж она нас всех здесь собрала.

— А пожелаю-ка я им синдром раздраженного кишечника! — сощуривается Мариша. — Если никто не против.

— Да я, в общем-то, не против. А почему он? — удивляется генеральша.

— Потому что это максимально неприятно, унизительно, но не смертельно. Я не кровожадная. Не подумайте.

— Отличный тост! — заключает бабуля, и я не берусь с ней спорить.

Первые полчаса проходят подозрительно мирно. Мы едим. Пьем. Слушаем, как за стенкой какой-то мужчина с убийственной уверенностью в своем таланте выводит «Я куплю тебе дом».

— Интересно, — замечает мама, — почему все несчастные люди уверены, что обязаны донести это до окружающих в до-мажоре?

— Это не до-мажор, — морщится бабуля. — Это чистая уголовщина.

Мариша звонко хохочет, давясь своим ужасным розовым коктейлем. Напряжение окончательно спадает. Генеральша перестает сидеть так, будто сейчас отдаст честь и пойдет стреляться. А я на время забываю каждые пять минут проверять телефон в ожидании хоть какой-нибудь весточки от Матвея.

А потом бабуля все-таки добирается до микрофона.

— Только одну песню, — предупреждает она, поднимаясь с дивана.

— Да нам и этого будет достаточно, — стону я,