Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

корзинами, с детьми, с куличами и букетиками... Даже те, кто, как и я, явно не являются завсегдатаями церковных служб, идут, светло улыбаясь — сегодня Марфа точно никого не песочила. Пасха, что ли, делает с людьми что-то особенное?

Останавливаюсь у входа в лавку, где уже толпятся такие же, как я, поздно спохватившиеся эстеты. Передо мной женщина в бежевом пальто долго выбирает свечи. Я, дождавшись своей очереди, неловко кашляю и признаюсь:

— Мне бы… кулич. И яйца. И… корзинку.

Женщина за прилавком поднимает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, у нее таких, как я, сегодня каждая вторая.

— Четыреста грамм или килограммовую?

Я зависаю. Потому что совершенно не подумала, что они могут иметь разный вес. Как человеческие грехи?

— Красивую, — выпаливаю наобум.

Женщина понимающе улыбается. Деловито кивает, достает плетеную корзинку, застеленную белой салфеточкой с кружевным краем, кладет туда кулич, яйца, еще зачем-то маленькую свечку и веточку сухоцвета. Получается так трогательно и нарядно, что я на секунду замираю.

— Вот, — говорит она. — Как раз праздничный набор.

Расплачиваюсь. Беру корзинку обеими руками и выхожу на улицу, уже не чувствуя себя настолько чужой, как раньше.

На ступенях людно. Люди крестятся. Фотографируются на фоне куполов. Одна мамочка пытается угомонить ангелочка в яркой курточке, который орет так, будто ему предстоит сеанс экзорцизма. Я машинально поправляю шарф на голове, крепче сжимаю ручку корзинки и решительно захожу внутрь.

Меня тут же окутывает теплый, густой аромат: воск, ладан, выпечка, весенний холод, занесенный с улицы с чужой верхней одеждой. И свет... Он здесь совершенно особенный — живой, золотистый, праздничный. Отблески горящих свечей скользят по иконам, лицам прихожан, по шелковым платкам женщин, по детским лбам, по седым макушкам, и всё это мерцает, дышит, переливается…

А потом до меня доходит и звук... Он окутывает. Обволакивает. Я невольно замираю у стены, прижимая к себе корзинку, чтобы не мешать никому, и прикрываю глаза.

Поет хор. Я не могу, как ни стараюсь, вычленить голос Матвея. Но… Господи, как же это красиво! Душа разворачивается. Будто кто-то осторожно расстегнул все внутренние крючки, стянувшие ее в тугой узел. Голоса поднимаются под своды, сливаются в один непрерывный поток, текут, проходя сквозь меня. На глазах выступают слезы. Осторожно убираю их пальцами.

Голоса взмывают выше. Становятся ярче, торжественнее, и кажется, я, наконец, слышу… его. Или это невозможно? Слияние безупречно! Но все-таки есть одна линия — более низкая, плотная, теплая. Не доминирующая, нет. Скорее опорная. Без нее всё остальное рассыпалось бы.

Замираю. Это он. Сто процентов. Только в нем столько внутренней силы, что у меня, дурынды, щемит под ребрами.

Боже мой.

Он и правда поет. Это и смешно, и трогательно. Сколько еще сюрпризов скрывается в этом человеке, а? Что дальше? Может, он еще и на арфе играет? Или печет куличи по дореволюционному рецепту и вышивает гладью?

Беззвучно улыбаюсь сквозь подступающие слезы и сильнее прижимаю к себе корзинку. Как же давно я не чувствовала себя такой счастливой! Даже страшно шевелиться. Будто одно неловкое движение, и все это развеется. Схлопнется. А меня выбросит в привычную суетливую жизнь.

Голоса стихают на секунду, чтобы тут же снова взвиться к высоким нотам.

Только сейчас решаюсь задрать голову. Туда, где стоит мой Матвей — мальчик из хора с баритоном, которым можно заслушаться. Я ищу его взглядом, щурясь от света свечей и золота, в котором тонут лица. Люди заслоняют… Плечи, платки, чьи-то головы — всё сливается, и я вижу лишь силуэты. Но знаю, где он. Чувствую. Как будто эта самая низкая, теплая нота — нить, за которую можно потянуть — и выйдешь прямо к нему.

Телефон в ладони едва ощутимо вибрирует. Опускаю взгляд.

«Ты где?»

Улыбаюсь. Пишу быстро, пока не передумала:

«В храме. Уже давно. Слушаю тебя».

Три точки появляются почти сразу. Пропадают. Снова появляются.

«Серьезно?»

«Угу».

Короткая пауза, за которой следует:

«Стой на месте. Я сейчас кого-нибудь за тобой пошлю».

Невольно оглядываюсь, выискивая своего провожатого. Не проходит и пары минут, как меня действительно трогают за рукав. Чувствую на себе взгляд. Неприветливый и оценивающий. Поворачиваю голову. Энджи. Стоит, скрестив руки на груди.

— Пойдем, — коротко бросает она. Не здоровается даже, впрочем, хорошо, что мы обошлись без «чего приперлась?».

— Подожди.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Ну?

— Ты тоже поешь? — киваю в сторону хора.

— Нет.

— Жаль, — честно говорю. — У тебя, наверное, тоже красивый голос.

Она смотрит на меня так, будто я сейчас предложила ей совместно ограбить банк.

— Не надо ко мне подлизываться. Это не поможет, — бросает Энджи и поворачивается ко мне спиной, очевидно, предлагая следовать за ней, и мы идем вдоль стены, протискиваемся между людьми. Я стараюсь не отставать и не наступить кому-нибудь на ногу.

— Энджи, постой.

Ангелина не оборачивается.

— Ты можешь объяснить, что я тебе сделала плохого?

— Ничего, — сухо отзывается девушка.

Я сжимаю ручку корзинки сильнее.

— Вот именно. Мы же не враги. И для папы твоего я хочу только самого лучшего. Ему нелегко одному, Энджи… Разве плохо, что мы любим друг друга?

— Ты всех своих мужиков любила? — сощуривается.

— Думала, да.

— Про папу тоже потом так скажешь?

Ангелина резко останавливается. Я едва в нее не врезаюсь.

— Надеюсь, что нет. Но жизнь — очень сложная штука, Энджи. Мы рассчитываем на одно, а выходит порой другое. И никто в этом не виноват. Все мы стремимся к счастью. Легче всего осудить человека. Сложнее его понять. Вот твоя мама… Она же не стала ставить на себе крест…

— Мою маму не трогай! — вскрикивает Энджи. Я осекаюсь, не понимая, что такого сказала. Ничего плохого ведь! Так какого фига она отреагировала так, будто я на святое позарилась?

— Пойдем. Он ждет. Хватит разговоров.

Понимая, что ничего толкового из моей попытки поговорить с Энджи не вышло, плетусь за ней. Мы сворачиваем в узкий коридор, где становится заметно тише. Гул службы остается позади. Здесь пахнет иначе — не ладаном, а чем-то домашним. Чаем. Деревом. Теплом.

— Это трапезная, — бросает Энджи через плечо.

— Угу, — киваю, оглядываясь.

Небольшая комната. Стол. Скамьи. Буфет у стены. Никакой вычурности. Простота во всем. И в этой простоте — странное спокойствие.

Матвей стоит у стола, спиной к нам. Заваривает чай, действуя так, будто это тоже какой-то ритуал. Хотя что ритуального