Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

он не хотел. Я же понимаю. Что бы там он ни говорил, я все же могу представить, что чувствует родитель, у которого пропала дочь. Войти в его положение. Но сказанного тоже ведь не воротишь. И может, не его вина вовсе, что те слова попали туда, где тонко.

Потому что Матвей тоже никогда не поймет, да… Что чувствует женщина сорока лет, у которой почти не осталось шанса стать мамой. Что эта самая женщина чувствует, когда на нее со всех сторон сыплются бестактные вопросы — а что, а когда, а почему вы никого не родите? Как они ядовитыми стрелами впиваются в сердце, оставляя на нем рубцы.

А ведь все они, равно как и Матвей сейчас, не хотят ранить. Это просто любопытство. Отсутствие такта. Искреннее непонимание тех, кто никогда не сталкивался с подобной бедой. И ты киваешь. Улыбаешься в ответ. Говоришь: «мы над этим работаем». А внутри в это время что-то медленно осыпается, как штукатурка со старых стен.

Но ты не сдаешься. Ходишь по кабинетам. Сидишь в очередях, где женщины стараются не смотреть друг другу в глаза, потому что у каждой своя история, и все они — слишком похожи. Сдаешь бесконечные анализы. Выслушиваешь обнадеживающие: «Попробуем ещё раз», «Шансы есть», «Нужно время».

Время… Самое жестокое слово, когда тебе сорок.

Ты живёшь от цикла к циклу. От ожидания к разочарованию. Считаешь дни. Слушаешь своё тело так, будто оно может заговорить и объяснить, что с ним не так.

А оно молчит. Упрямо. Предательски. И каждые месячные как маленькая смерть.

Тихая. Почти незаметная для всех. Кроме тебя.

А потом ты просто перестаешь надеяться. Говоришь себе, что тебе это не нужно. Что ты и так счастлива. Что у тебя есть работа, деньги, свобода… Только ночью, когда никто не видит, ты почему-то сворачиваешься клубком и думаешь о том, каким мог бы быть голос у твоего ребёнка. И на кого бы малыш был похож.

И каждый миг на этом пути ты невыносимо стыдишься того, что вообще от тебе не зависит. Словно не справилась. Словно облажалась в самом простом…

Бездетность — это не просто факт биографии. Это пустота, которую ничем не заполнить. И в этой пустоте вдруг становится особенно страшно строить что-то с мужчиной, у которого есть всё, что ты при всем желании не сможешь ему дать.

На кухне звякают чашки. Бабушка что-то громко шепчет. Мама смеется. Хотя им, наверное, тоже сложно осознавать, что на мне все и прервется. Вот такая я неудавшаяся. Любовница, дочь, внучка…

Нет, наверное, даже логично. У ног Ратникова целый мир, в котором мне отводится чуть меньше места, чем я рассчитывала. С этим вполне можно мириться. Но я не уверена, что хочу. Меньше…

Пока я маюсь, жизнь на кухне идет своим чередом. Гремит посуда. Шипит по второму кругу чайник. И когда меня окликает бабуля, и я всё-таки заставляю себя встать и жить эту жизнь дальше.

— Иду

Мама сидит за столом, подперев щеку рукой, и что-то рассказывает бабушке. Та кивает, пощипывая кулич.

— Ну, ты где пропала? — оживляется мама. — Мы тут уже почти все без тебя съели.

— Я не против, — пожимаю плечами, натягивая на лицо что-то похожее на улыбку. — Мне эти калории зачем?

— Вот это сейчас было обидно, — тут же реагирует бабушка. — Я, между прочим, тоже на диете.

— По праздничным дням она отменяется, — сухо замечаю я, усаживаясь за стол.

Мама проходится по мне внимательным взглядом:

— У тебя всё нормально? — тихо спрашивает она, когда бабушка отвлекается на чайник.

— Конечно, — легко отвечаю я. — А что?

— Да так… — тянет она, не спеша развивать мысль.

Слава богу. Я сейчас не готова к откровенным разговорам. Мне бы самой это пережить.

Мы ещё немного сидим. Говорим ни о чём. О погоде. О соседях. О том, что в магазине подорожали яйца, что перед Пасхой — обычное дело. Я даже пару раз смеюсь. Вроде бы искренне.

— Ладно, — в какой-то момент говорит мама, вставая. — Нам пора. Мам, собирайся.

Начинается привычная суета: шуршат плащи, пахнут старым добрым Шанель вынутые из рукава шарфики.

— Ты точно доешь это всё? Может, мы заберём кусочек?

— Пожалуйста…

— Ой, я, кажется, забыла телефон... Там, на подоконнике. Глянешь?

Я автоматически помогаю родне собраться. Обнимаю маму и ба.

— Ты только не сиди одна, — говорит мама уже в прихожей, надевая пальто. — Позвони кому-нибудь. Или к нам приезжай.

— У меня куча дел, — отмахиваюсь я. — Не переживай.

Мама ловит мой взгляд, будто хочет что-то добавить. Но снова воздерживается. Моя где-то прямая как рельса, а где-то такая деликатная мама… В носу щиплет.

— Ладно. Тогда завтра заберу. Не теряйся, нас Зуля позвала на шашлык… Ты знала, что она живет за городом?

— Нет. Откуда?

Бабушка чмокает меня в щеку.

— Не кисни, — говорит она неожиданно мягко. — Всё у тебя будет.

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Дверь закрывается. Я прислоняюсь лбом к прохладному полотну и закрываю глаза. Стою так, а пустота внутри дрожит и пульсирует. Возвращаюсь в комнату. Телефон молчит. Минуты тянутся вязко. Медленно. Я даже не включаю свет. Сижу в полумраке, за которым сгущаются сумерки. И отмираю, лишь когда раздаётся звонок в дверь. Сердце делает кульбит.

В глазок не смотрю. Почему-то и так понятно, кто там… Матвей стоит на пороге — взъерошенный, уставший, в той же одежде, что и утром. Глаза красные, взгляд беспокойный, цепкий.

— Я войду? — удивляется он тому, что я не спешу его сразу впускать. Еще секунду помедлив, я все-таки делаю шаг назад, молча пропуская Матвея внутрь.

Он проходит, останавливается посреди комнаты, будто не до конца понимает, с чего начать. Проводит рукой по лицу.

— Ну, что там Энджи? Нашли? — подсказываю я.

— Нашли. Всё нормально. Она… дома уже.

— Вот и хорошо.

Отворачиваюсь. Задвигаю шторки, хотя в этом нет особой необходимости. У меня высокий этаж. И с улицы нас не видно. Чувствую на себе тяжелый изучающий взгляд…

— Ты обиделась, — констатирует Ратников.

Пожимаю плечами, отворачиваясь на этот раз к кухонным шкафчикам.

— У тебя дочь пропала. Какие обиды, Матвей.

— Не надо, — тихо говорит он. — Я же вижу.

Конечно, видит. Он вообще слишком многое во мне видит. К сожалению. Сделав