Клуб разбитых сердец - Юлия Резник

— Это вы как патологоанатом говорите, или так? — подпирает щеку генеральша.

Я добродушно слежу за их пикировками и вожу глазами по весеннему саду. Генеральша, кстати, отлично устроилась. До центра — сорок минут, если без пробок, конечно, что, впрочем, для генеральши вообще не проблема. Вокруг сосновый бор — высокий, плотный. Хвоей пахнет так, что голова кружится. И еще немного прошлогодней палой листвой.

Дом у нее — как терем из сказки. Не новодел под старину, а именно отреставрированная старая дача. С резными наличниками и балкончиками... Зеленый фасад — будто в кружевной белоснежной оторочке. Красиво невероятно. Я прикидываю, как бы напроситься поснимать здесь контент. Вдоль дорожек разбиты аккуратные клумбы, из которых торчат первые тюльпаны и гиацинты. А в остальном — нетронутый, считай, лес.

На веранде — белые качели, размерами больше напоминающие кровать. С края свисает красивый плед. Легко представить, что до нашего прихода здесь кто-то лежал и ушел, чтобы не мешать, с нашим появлением. Здесь же, но в торце, накрыт стол. И все на нем так идеально и симметрично, что мне поначалу было неловко что-то трогать. Сказано — человек военный.

Мама с бабулей держатся намного свободнее. А вот Мариша, сколько мы тут находимся, столько и хлопает глазами. Это что-то новенькое. Можно мне ее старую докучливую версию? От нее я хотя бы знала, чего ожидать.

— А как же кольцо? — наконец, подает голос.

— О! — вскидываюсь. — На этот раз обошлось без него.

И я тут вообще не в претензии, мне даже нравится, что хоть в чем-то Ратников сплоховал. Так он гораздо больше походит на мужика, коим прикидывается, а не на святого.

— Ничего, может, к свадьбе колечко купит, — вздыхает Мариша. Недавно, чтобы поправить свое материальное положение, она начала распродавать оставшееся после Темочки барахло. Первым в расход пошло как раз колечко от Картье.

— Так к врачу вы, выходит, завтра? — тихо спрашивает мама.

— Да, Матвей не хочет тянуть, — киваю.

— Вот и правильно. Ты не молодеешь, — ворчит бабуля. — Только не вздумай опять блевануть в самый ответственный момент.

Закатываю глаза:

— Да завтра ничего такого не будет происходить. Так, стандартный осмотр.

Ага… Которого я боюсь до усрачки!

Мы еще долго сидим. Перескакиваем с темы на тему, спорим, смеемся, перебиваем друг друга, кутаясь в пледы. Вспоминаем старые истории из жизни. Бабуля давит на то, что «раньше мужики были покрепче, а женщины — поумнее», мама закатывает глаза, Зуля несколько оживает в нашей компании. А я радуюсь, что глупый порыв дать то дурацкое объявление свел меня с такими чудесными людьми. Я нахожусь в настолько благостном настроении, что причисляю к ним даже Маришу. Которая, кстати, вроде и с нами, и в то же время — в своем телефоне и мыслях.

— Никак гуляка твой пишет? — подозрительно сощуриваюсь я. С этой дурочки станется — еще и помирится с ним!

— Нет! — задирает нос Мариша. — У меня, может, другие поклонники.

— Надеюсь, не из числа клиентов? Это запрещено.

Мариша бормочет что-то невнятное, опуская долу глаза. Та-а-ак! Это еще что такое?! Как раз подбираюсь, чтобы спросить, когда с улицы доносится шуршание шин и короткий сигнал клаксона.

— Извините, это ко мне. По работе…

Зуля щелкает пультом, открывая калитку. И во двор заходит высокий подтянутый мужчина, с выправкой, которую не спрячешь ни под каким пальто. Спина натянута как струна. А лицо, наоборот, спокойное. Как у людей, которые видели в этой жизни все, а потому не спешат суетиться.

— Добрый вечер, — говорит он, чуть наклонив голову.

— Добрый! — на правах старшей отзывается бабуля. Мы тоже здороваемся вразнобой. Зуля вскакивает.

— Ох, Дамир Муратыч, да я бы завтра к вам сама заскочила. Но спасибо… — забирает у гостя протянутую ей папку.

— Разобрались с делами? Теперь можно и за стол, — продолжает свой бенефис бабуля.

— Да я буквально на пять минут. Не хочу портить ваш девичник.

— О, даже не беспокойтесь. Заседания нашего клуба — такая скукота, что мы будем только рады.

Эй!

Задетые в лучших чувствах, мы с Маришей переглядываемся. В основном, конечно, задета она. Я-то так. Сбоку припека.

— Конечно, Дамир Муратыч, хоть чаю выпей, — включает гостеприимство Зуля. Гость неуверенно косится на наше застолье, но все же, не желая никого обижать, без особого энтузиазма садится в свободное кресло.

— Что за клуб?

— Разбитых сердец… — с охотой поясняет Мариша.

— Дома-то вас не потеряют, Дамирчик? — одновременно с ней интересуется бабуля.

Дамирчик?! Прячу лицо в чашке. А мама буквально в лице меняется, когда понимает, что ба, кажись, решила ее сосватать за первого встречного. И сейчас как раз прикидывает свои шансы. Жесть.

— Я живу один, — спокойно отвечает Дамир Муратович, несколько настороженно проходясь еще раз по лицам собравшихся.

— А что так? Вы убежденный холостяк или в поиске?

— Клара, прекрати, — сквозь зубы шипит мама.

— А что? Я же просто интересуюсь!

— Я — вдовец. Дети выросли и разъехались. У каждого своя жизнь.

— Просто прекрасно!

Я все-таки давлюсь чаем, отчаянно лупя бабулю ногой под столом. Эта ее старческая прямолинейность порой даже мила, да, но то порой. В основном же я испытываю испанский стыд. Господи. Даже представить боюсь, каково маме.

— Вас радует мое вдовство?

— Нет, меня радует, что одиночество — не есть ваш осознанный выбор. Вы знаете, сколько в мире живет людей, добровольно избегающих любого общения? В Японии — это вообще национальная катастрофа. Для них даже название придумали. Хикикомори. Эти ребята, как правило, сидят у стареющих родителей на шее и нос на улицу не кажут.

— Ну, — сухо откашливается Дамир Маратыч. — Слава богу, я себя в состоянии и сам обеспечить.

К счастью, после этого разговор переходит на более нейтральные темы, а потом мы и вовсе спешно сворачиваемся и разъезжаемся по домам. В произошедшем, кстати, есть один плюс. Я отвлекаюсь от тревожных мыслей. Волнение возвращается лишь ближе к ночи, когда я созваниваюсь с Матюшей, с которым мы решились держаться на безопасном расстоянии хотя бы до сдачи анализов. Ну, вы понимаете… Половой покой и все такое, ага.

Пересказываю ему все происходящее. Он смеется. И, кстати, защищает бабушку. Списывая ее бесцеремонность на возраст. Я же отдаю ему распоряжение пристрелить