Печать безумных. Пророчество - Екатерина Ивановна Гичко

И Иррес был их бессмертным, куда более могущественным воплощением.

Когда он оказался в Лирке, то жизненные силы, поддерживавшие его всё это время, перешли в тело девушки, из-за чего подселенец и начал умирать. Иррес ещё пару месяцев не мог взять силы под контроль, и Лирка сперва никак этого не ощущала, но через неделю начала светиться в темноте, что доставило ей проблем. На время она стала самой плодовитой женщиной в Салее. Сейчас, когда силы под контролем Ирреса, такое вряд ли возможно, но проверять она бы точно не рискнула.

Открыв глаза, Лирка посмотрела на макушку сына и мягко прижала его к себе. Дёрнуло раненое плечо, но несильно. Иррес всё же дал ей пару капель сил, не желая мучиться от боли.

Рождения Ханёна она не хотела. Беременность далась очень сложно, если бы не силы Ирреса, вряд ли бы она закончилась благополучно. Физическое истощение зверя после появления подселенца, душевные проблемы, склоки с Ирресом, долгая дорога, переживания, отсутствие поддержки… Рождение Ханёна реально стало чудом. И Лирка полюбила его так, как никогда и никого любить не будет. Она была уверена, что сильнее любить просто невозможно.

Могла ли она сейчас признаться хайнесу, что Ханён — его сын? Господин Наэш прав, сейчас другие условия. Возможно, более благоприятные. А если её мальчика заберут у неё? Он хайнес, а кто она? Она имя лишь недавно получила. Захочет ли Сильнейший, чтобы его сын рос рядом с матерью? Вряд ли. Наверняка заберёт во дворец, а ей-то там места не найдётся.

Нет, она не готова рисковать и потерять Ханёна.

Лирка склонилась и поцеловала сына. Своего сына.

Успокоенная, она закрыла глаза и подумала, что надо бы обновить табличку мужа. Пусть мёртвого нельзя ввести в род, но никто не помешает ей добавить к его имени «Шхаелый».

Глава 11

Недостойные доверия

Господин Цавий признал свою вину после показаний сыскаря, подстрелившего убийцу на крыше суда. Сыскарь сперва никоим образом не выдавал своей причастности к путанному делу. Но выяснилось, что когда-то давно в городской страже одновременно с ним начинал и господин Цавий. Тот, глядя на военные успехи брата, решил пойти его дорогой, но в итоге скоро покинул службу и занялся торговлей, в которой весьма преуспел. Но связи среди стражи сохранил, с Батрием они даже приятельствовали. С убитым оборотнем господин Цавий столь близких отношений не имел, но именно он пристроил оборотня на службу к брату.

В последние два года Батрия преследовали неудачи одна за другой. Отягощённый долгами, он принял предложение господина Цавия, тем более что нужно было пристрелить преступника в момент нарушения закона. На то, что сам Цавий — заказчик убийства, глаза пришлось закрыть.

Признавался Батрий неохотно, но, когда на месте дознавателя сидит сам хайнес, поневоле нервничаешь и начинаешь подозревать, что вляпался ты в дело куда более серьёзное, чем шептал ушлый Цавий. Сильнейший ещё и надавил на слабое место почти любого жаанидыйского сыскаря: обещал, что если он не будет искренним, то беседу с ним проведёт уже сама Майяри, которая… ха-ха-ха… своеобразно милосердна. Всё же покушались на её дорогую подругу.

Имея на руках признание сыскаря, Узээриш уже побеседовал с бледным от такой чести господином Цавием, и тому пришлось признаться, чтобы хоть сколько-нибудь смягчить свою участь.

Ранним утром Риш вызвал к себе консера Ребуша. Тот, всё это время находившийся во дворце как задержанный по подозрению в покушении на жизнь Лиркаа Шхаелый, пришёл тотчас же. О результатах расследования ему уже сообщили, поэтому держал он себя спокойно, с достоинством и даже смиренной покорностью, словно говоря, что он ничуть не оскорблён постыдным задержанием и всё понимает. Принимать его в кабинете Риш не стал, отдав распоряжение подготовить одну из малых гостиных, где и ожидал консера, будто просителем был он, хайнес. Такая честь Ребуша больше насторожила, чем смутила. Насторожил его и внешний вид хайнеса, раздражённый, невыспавшийся, помятый. Он со вчерашнего дня и не переодевался. Даже не причёсывался, хотя Риша прошлым вечером крутилась вокруг него с расчёской, но из-за живота и низкого роста не смогла ни подступиться, ни дотянуться.

Присаживаясь, консер подозрительно взглянул на маленькую корзиночку, которая стояла рядом с чашкой хайнеса и на которую тот пялился с таким видом, словно в ней крылась какая-то тайна. Господин Саврий тоже посматривал на плетёнку, но с видом усталым и почти обречённым.

— Вам уже рассказали о результатах расследования? — хайнес с мрачной усталостью приподнял брови.

— Да, — кивнул консер. — Господин Аризей приходил после полуночи. Но он передал, что у вас есть ко мне вопросы.

— Да, у меня есть один очень большой и важный вопрос, — тон подсказал, что беседа вряд ли понравится консеру.

— Мне жаль, что мой брат так грязно повёл себя, — Ребуш счёл нужным начать с покаяния.

— О, будем откровенны, — Риш поморщился, — грязно вёл себя не только он. Вы же не забыли наш разговор в суде?

Ребуш растянул губы в кроткой улыбке и склонил голову.

— Я был в отчаянии. Мой внук…

— Ханён Шхаелый не ваш внук, — холодно осадил его Риш. — Вы подтолкнули судью и прокурора к нарушению протокола ведения досудебного расследования и ведения самого процесса. Кроме того, вы пытались подменить свою кровь на кровь кого-то другого.

— Мой господин, уверяю вас, что это кровь семьи Шиндый. В последние годы моё здоровье сильно пошатнулось, и моя кровь больна. Я лишь опасался, что из-за моих болезней кровь перетерпела такие изменения, что я не буду сыном и своего отца.

— Или же вы прекрасно знали, что ваш сын не ваш сын.

— Это сплетни… — начал было консер, но Риш его перебил:

— Ваша супруга призналась, что под давлением… обстоятельств имела близость с господином Цавием, чтобы родить ребёнка, так как вы не способны иметь детей.

Повисла тишина. Хайнес взял корзиночку в руки и заглянул в неё. Почему-то нахмурился.

— Собственно, это внутренние дела рода Шиндый, и я бы не завёл о них разговора, если бы ваше семейство не начало втягивать в свои разборки посторонних и нарушать из-за этого законы.

Смиренное выражение покинуло лицо Ребуша, и он недовольно искривил и без того тоскливый изгиб губ.

— Нам с супругой пришлось пойти на крайние меры, чтобы заиметь наследника, — наконец выдавил он. В его глазах искрами мерцала злость, он явно бесился на болтливость жены. — Передавать титул Цавию или его сыновьям было бы неразумно. Никто из них не годится для такой ответственности.