Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Вартислав схватил Бороду за бороду, заслоняясь от ножей и кулаков его шестерок, заорал что-то, будто приказывая… Только Борода тоже не лыком шит — двинул плечом прямехонько в рану, выскользнул, повернулся, дал в плечо еще волосатым кулаком, а потом ногой, но Варт за эту ногу схватился и повалил, и кто-то ударил его ногой…

— Polizei! — орали и наверху, стреляли, падали, били, барабанили едва что не по голове… — Aufmachen!

Маша закусила губу. Глаза так и искали что-то тяжелое или хотя бы… Она уже собралась змеей или по-пластунски или внаглую броситься к ножу, совсем не представляя, что дальше…

Но тут в пол выстрелили, по лестнице слетели люди в форме, свистки и выстрелы, и полная мясорубка и драка…

И ор на немецком… Кого-то волокут… Маша закрыла уши, пытаясь меж ступенек рассмотреть Варта, но не разобрать…

* * *

Глава 19

Очаровательное место под названием «караулка»

Когда в душе нет места для сомнений,

и вдруг чуть слышный шепот у щеки:

'Держись покрепче, мой нелепый гений.

Мы от финала очень далеки'.

Н. Способина. И оживут слова.

Маша.

В тюремной камере ее еще не было. До этой ночи, идиотской мозгодробительной ночи девятнадцатого века, господа присяжные.

Как⁈.

Понятное дело, как. Физически. В «Коромысле» не церемонились, кто есть кто, и неважно, извлекли тебя из-под лестницы или из-под бессознательного матроса в полном беспорядке. Да и Машуля не слишком отличалась от портовых пташек — юбку порвала под той лестницей выше колена, а нижнюю она ж на корпию Фрицу щипала и на бинты рвала.

Кто станет разбираться? Вытолкали прикладами всех, стадом пригнали в ближайший участок и разбили по камерам.

Хуже всего то, что в сутолоке Маша потеряла Вартислава. Совсем. И получила чьим-то локтем в глаз и разбила, кажется, нос. Кровь залила блузку и плащ, но потом перестала… Все дорогу шла носом к луне. И плакала немного, и мерзла, да все без толку.

Кутаясь в пуховой платок, Маша Александровна Ветрова дрожала всем телом и жалась на скамье в уголке под окном. Здесь нещадно дуло, но хотя бы не было того гадкого запаха мочи, что в углах. Там остальные барышни, явно не впервые оказавшиеся в каталажке, налаживали социальную жизнь флиртом с караульными и разборками друг с другом.

Бессознательно сжимала брошь в кармане, возила грязным пальцем по гравюре. Он должен быть жив… Он живучий, он же всегда такой. И всегда приходит за ней. Ворчит и ругается, но приходит.

Пусть сколько угодно ворчит и ругается, только, пожалуйста, пусть будет жив… И даже за ней приходить не обязательно. Просто знать бы, что с ним ничего непоправимого не стряслось.

Она… как-нибудь. Он не обязан вечно ее спасать, правда. Голова снова отбойным молотком, и глаз заплыл, видно плохо, прикасаться страшно. А уж нос!..

А если он лежит там, на полу подвала, один и холодный навек?.. Это она виновата — если б она не появилась, не сорвала ему сделку… Может, выкрутился бы…

Он непременно выкрутился, Машуля. Иначе быть не может!

Где-то за грудиной прописался холод и никак не хотел выселяться. Даже пусть руки удавалось греть то подмышками, то дыханием, внутри замерзло что-то. И трясет, и тошнит, хоть прям сейчас падай.

А не падается.

Прямо мимо ее промерзших ног в ботиночках на тонкой подошве проскользнула громадная лохматая крыса. Маша завизжала и сжалась в комок на своей скамейке.

Крыса только остановилась и оглянулась. Как и женщины разнообразных — или, наоборот, единственной — профессий и мастей. Что-то проговорила одна, а другие хохотнули так противно и насмешливо, что червячок сомнений в собственной ценности раздулся до размеров полного сознания.

Она даже языка не знает. Да блин! Маша резко сжала кулак и встала. Все как-то переживают крыс и тюрьму. Все справляются, нет безвыходных ситуаций, есть только повешенные носы. Вытерла под этим самым килограммовым носом, и вышел пронаунс, как из Парижа:

— Кто-то из вас… говорит по-русски?

Как же в висках стреляет. Хоть плачь, хоть смейся.

— А еще б, — усмехнулась дородная тетка с таким макияжем, что тут и 80-е рядом не стояли. — Зачем в «Коромысло» переться, если с клиентом и покалякать не сможешь.

Еще две разбитные девахи — иначе не назовешь — гоготнули развязными голосами, подмигнули друг другу с самым пошлым видом, и одна выдала:

— Ну, Анка, ты не заговаривайся. Можно и без калякать, сразу по делу…

— Борода не скупится на своих, — возразила Анка. — А всякие залетные птички…

Взоры троицы обратились к тоненькой брюнетке в платье с приспущенным плечом. Несмотря на явную принадлежность к — как там? — падшим, оставалось в ней нечто элегантное.

Девица хмыкнула, повела голым плечиком и натянула на него сползшую худую шаль. Она пыталась угреться рядом с грудастой подавальщицей, что безмятежно похрапывала, будто ей не впервой.

Может, оно и так.

— А залетные птички получают лучшие крошки недолго, — фыркнула Анка. — Хранцуженка, — и сплюнула в сторону брюнетки.

Та закатила глаза и отвернулась. Подавальщица распахнула глаза, осмотрелась по сторонам, узрела крысу, кивнула сама себе и впала в дальнейший транс.

— Вопрос в том, что ты тут забыла, барыня, — подбоченилась Анка «ревущие 80-е».

Заводила. Маша прищурила целый глаз, чтоб присмотреться. Кажется, волосы у нее рыжие. Что это меняет? Крашеные, наверно, в те времена только та профессия такой и была…

— Да какая из нее барыня, — отозвалась разбитная деваха номер два.

— Не знаю. К Бороде пришла, еще барыня была. Это теперь морду подпортили.

В голосе Анки сквозила злая удовлетворенность.

— Я по делу пришла, — попыталась Маша откреститься. — По торговому. Не по вашей части.

Фу. Даже представить — фу. Еще и к медведю-Бороде, у которого зубы не чищеные и кариесом в дыры изъеденные — за версту слышно.

— Давай, болтай, — усмехнулась деваха номер один и сделала угрожающий шажок в ее сторону. — Что она там в кармашке перекатывает, барышни?

— А проверим, — согласилась Анка.

Маша вжалась в стену до того, что упала обратно в свой продуваемый сквозняками уголок. Кажется, она узнала, что такое, когда шевелятся на затылке волосы.

— Девчонки, вы чего… зачем мне с вами соперничать?.. Вы вон какие… богатые, а я что…

Анка и ее подручные нависали уже над скамейкой. Маша зажмурилась,