Будет больно - Ольга Дашкова

Подхожу ближе к одной из картин – «Танцовщицы» Дега, мне всегда нравилась эта работа. Тона, изящные линии, настолько живые, что кажется, балерины вот-вот сделают шаг, выйдя из полотна. Но чем дольше я смотрю, тем больше убеждаюсь – это не копия. Если это подделка, то настолько тонкая, что не отличить от оригинала.

Переключаю внимание на другие предметы роскоши в комнате. На низком столике лежит старинная книга с потемневшим от времени переплетом. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть – это первое издание «Анны Карениной» с автографом Толстого. Мое сердце пропускает удар – такой раритет должен находиться в музее, а не в гостиной частного дома.

В углу комнаты стоит шахматный столик с резными фигурами из слоновой кости. Рядом китайская ваза династии Мин, я видела такую на выставке в музее Востока. На полке коллекция антикварного фарфора, каждая чашка – произведение искусства. На стене между картинами – древняя сабля с инкрустированной драгоценными камнями рукоятью.

Чем больше я осматриваюсь, тем сильнее нарастает ощущение нереальности. Я словно попала в музей, в место, где собраны сокровища со всего мира, каждое из которых стоит целое состояние.

За спиной раздаются шаги – тяжелые, уверенные. Поворачиваюсь и вижу мужчину, входящего в комнату. Он крупный, даже тучный, с массивными плечами, мощной шеей и тяжелым подбородком.

Лицо его напоминает римские бюсты. Властное, с крупными чертами, с глубокими морщинами. Волосы седые, коротко стриженные. Голубые глаза смотрят пронзительно, оценивающе, словно сканируя меня насквозь.

Я застываю, пытаясь понять, где видела это лицо раньше. И вдруг меня озаряет: это тот самый человек с фотографии, которую показывала Злата. Ее загадочный любовник, «очень перспективный дядечка», как она выразилась.

За ним, крепко вцепившись в руку маленькими пальчиками, стоит девочка лет восьми. Она худенькая, с прямыми светлыми волосами, собранными в тугой пучок, и удивительными голубыми глазами – точь-в-точь как у… Арнольда. Те же длинные ресницы, тот же особенный оттенок, та же форма. Это сходство настолько поражает, что я невольно делаю шаг назад.

– София Валерьевна? – голос мужчины глубокий, с легкой хрипотцой. – Я Александр Генрихович. А это моя дочь, Марта.

Он произносит это так, словно его имя должно мне что-то говорить. И оно действительно звучит смутно знакомо, но сейчас я не могу сосредоточиться – все мои мысли заняты невероятным сходством между девочкой и Арнольдом.

– Очень приятно, – отвечаю автоматически, пытаясь взять себя в руки. – Рада познакомиться, Марта.

Девочка делает неуверенный шаг вперед, ее глаза изучают меня с недетской серьезностью.

– Здравствуйте, – говорит она тихо. – Вы будете учить меня английскому?

– Если твой папа согласится, то да, – улыбаюсь ей, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя.

– У меня уже было три учителя английского, – продолжает она. – Но папа их всех уволил. Говорит, они не справились.

Я смотрю на Александра Генриховича, и меня пронзает неприятное ощущение. Что-то в его взгляде, в том, как он держится, вызывает инстинктивный страх. Это человек, привыкший командовать, привыкший, что его слово закон. Человек, который может уничтожить другого, даже не задумываясь.

– Присаживайтесь, София Валерьевна, – он указывает на диван. – Нам нужно многое обсудить.

Сажусь, крепче сжимая портфель. Девочка устраивается рядом с отцом в кресле напротив, ее ноги в белых колготках болтаются, не доставая до пола. Она продолжает изучать меня взглядом, и мне кажется, что в ее глазах мелькает что-то похожее на надежду.

– Марта готовится к поступлению в одну из лучших школ Англии, – говорит Александр Генрихович. – Для поступления нужен безупречный английский.

– Я понимаю. Если вы не возражаете, я бы хотела сначала определить уровень знаний Марты, чтобы составить индивидуальную программу.

Он машет рукой, словно отметая мои слова.

– Инга сказала, что вы знаете свое дело. И что вы… понимаете, что такое конфиденциальность.

Это звучит странно, почти угрожающе, но я поддерживаю разговор.

– Безусловно. Все, что касается моих учеников, остается между нами.

– Хорошо. Тогда последний вопрос, прежде чем мы перейдем к деталям. Скажите, София Валерьевна, как давно вы знакомы с моим сыном?

Его слова бьют под дых. Я замираю, не в силах произнести ни слова. Сын? Значит, Марта – сестра Арнольда? А этот человек…

Ледяной ужас прокатывается по венам, сжимает сердце. Теперь я понимаю, почему девочка так похожа на Арни. И почему фамилия Шульц показалась знакомой тете Розе. И почему Андрей намекал, что знание об отце Арнольда должно меня испугать.

Он смотрит на меня, впиваясь взглядом, и в его глазах я вижу то же самое холодное безразличие, что иногда проскальзывает в глазах Арнольда. Только у Арни оно мимолетное, быстро сменяется теплотой, а у этого человека оно постоянное, вечное.

– Я… – начинаю, но горло перехватывает. – Мы…

– Не трудитесь отрицать, – он усмехается, но улыбка не касается глаз. – Я все знаю. Вопрос в другом – что мне с вами делать?

Глава 29

Снег валит крупными хлопьями, заметая дорогу. За окном автомобиля белая пелена, в которой растворяются силуэты домов, деревьев, машин. Как растворяется сейчас моя жизнь, превращаясь в призрачную, неопределенную тень.

Водитель молчит, и я благодарна за эту тишину. Не хочу говорить. Не могу. Слова Александра Генриховича все еще звенят в ушах, словно пощечины, одна за другой, жесткие, безжалостные.

После того, как он отправил Марту в ее комнату – девочка ушла неохотно, с тревогой в глазах, словно предчувствуя что-то плохое, – его лицо изменилось. Маска вежливого хозяина спала, обнажив истинный облик. Жесткий. Холодный. Безжалостный.

– Еврейской девчонке не место рядом с моим сыном, – его слова, произнесенные с презрительной усмешкой, до сих пор обжигают.

Он знал мою девичью фамилию, знал о тете Розе, о маме. Знал все, даже то, что мой отец был картежником. Откуда? Как? Но, я так понимаю, человек его положения может узнать что угодно о ком угодно.

– Подстилкой – еще куда ни шло. Мальчикам нужно развлекаться. Но женой? Матерью его детей? Моих внуков? – мужчина рассмеялся, и этот смех был страшнее криков. В нем не было веселья, только жестокость, только презрение.

Черный внедорожник поворачивает на МКАД, скорость нарастает. Я вспоминаю его слова, его угрозы. Он говорил спокойно, почти буднично, как будто обсуждал погоду или биржевые сводки. От этого спокойствия становилось еще страшнее.

– Но у вас есть выбор, София Валерьевна. Я предлагаю вам пятьдесят тысяч долларов. Наличными. Сегодня же. Вы берете деньги, уезжаете из Москвы, а лучше из страны,