Будет больно - Ольга Дашкова

И что я могу ей ответить? Что меня скоро не будет? Что ее отец угрожал мне, и я должна исчезнуть, если хочу, чтобы Арнольд был в безопасности? Что я предам человека, которого люблю, ради его же блага?

В машине по дороге домой я плачу, не в силах сдерживаться. Ливень барабанит по крыше, словно отбивая ритм моего отчаяния. Все вокруг расплывается от слез и дождя, мир теряет очертания.

Что я могу сделать? Как могу помочь Арнольду, Марте, этой несчастной семье? У меня нет ни денег, ни связей, ни влияния. Я всего лишь бывшая преподавательница английского, которая слишком привыкла быть жертвой и не знает, как стать спасителем.

Александр Генрихович дал мне четкий выбор: либо я исчезаю из жизни Арнольда, либо он сделает нам обоим больно. И после разговора с Мартой я понимаю, что он не бросает слов на ветер. Этот человек способен на все.

Единственный верный путь – это оставить Арнольда. Исчезнуть из его жизни, как того требует его отец. Пусть мне будет больно, пусть я буду страдать – это ничто по сравнению с тем, что может сделать ему отец, если я ослушаюсь.

Машина останавливается у дома тети Розы. Вытираю слезы, пытаюсь привести себя в порядок, хотя знаю, что тетя все равно заметит мое состояние. Она всегда замечает.

Выхожу под дождь, не раскрывая зонта. Пусть холодные капли смывают слезы, пусть промокает пальто – мне все равно. Внутри такая пустота и такая боль, что физический дискомфорт не имеет значения.

И когда я поднимаюсь по лестнице, в голове крутится только одна мысль: как спасти Арнольда и Марту? Как вырвать их из этого ада, который создал их отец? Как защитить их, если у меня самой нет защиты?

И я не знаю ответа. Не знаю, что делать. Знаю только, что не могу оставить все как есть. Не могу позволить Александру Генриховичу и дальше разрушать жизни собственных детей. И не могу допустить, чтобы из-за меня Арнольду стало еще хуже.

Глава 31

Неделя без Арнольда растянулась на целую вечность. Каждый день – повторение предыдущего: поездка в особняк Шульцев, занятия с Мартой, разговоры, которые разрывают сердце, возвращение в квартиру тети Розы, где я запираюсь в комнате и позволяю себе выплакать накопившуюся боль. И снова ночь без сна, наполненная тревожными мыслями и страхом за него.

Вчера мой телефон наконец-то ожил. Незнакомый номер, всего одно слово: «Люблю…»

Ничего больше. Но я знала – это он. Арнольд. Его голос, его интонация, его сердце – все было вложено в эти пять букв. Я не знаю, где он сейчас, что с ним, почему пишет с чужого номера. Но он жив, и этого достаточно, чтобы продолжать дышать.

Сегодня утром тетя Роза заметила мои опухшие от слез глаза и не выдержала.

– Софа, – сказала она, ставя передо мной чашку ромашкового чая, – ты же не просто так плачешь каждую ночь. Это из-за того мальчика, да? Из-за этого Шульца?

Я кивнула, не видя смысла отрицать очевидное.

– Ой, Софа, – тетя тяжело опустилась на стул напротив, – ты думаешь, я не понимаю? Я старая, но не глупая. Этот мальчик… он тебе не пара. Еврейка и ариец – это как вода и масло, никогда не смешиваются. Ты думаешь, его родители позволят? Его семья? Никогда.

– Тетя, – я поморщилась, – не начинай. Какие арийцы, какие евреи? Сейчас двадцать первый век.

– А природа человеческая не меняется, – отрезала тетя. – Сколько лет прошло с войны? А разве люди перестали ненавидеть друг друга за цвет кожи, за веру, за национальность? Такие, как Шульцы, никогда не примут тебя, Софа. Никогда.

Ее слова отозвались болью, потому что слишком походили на правду. На слова Александра Генриховича.

– Ты же его видела! – вспыхнула я. – Говорила с ним. Он совсем не такой!

– А его отец? – тетя прищурилась. – Его мать? Его родные? Ты думаешь, они будут рады видеть тебя женой их сына, матерью их внуков? Софа, девочка моя, они раздавят тебя, как муху. Такие, как Шульцы, не считаются с простыми людьми.

– Ты говоришь, как Андрей, – сказала я с горечью. – Он тоже думал, что я недостойна быть рядом с ним.

– Андрюшенька? – тетя всплеснула руками. – Ох, Софа, это совсем другое. Он тебя любил, а ты его бросила. Андрюшенька хотел для тебя лучшего!

– Лучшего? – я вскочила, чувствуя, как закипают слезы. – Он меня унижал! Контролировал каждый шаг! Он… он монстр, тетя, а не Андрюшенька! А ты продолжаешь защищать его! Может, ты еще и хочешь, чтобы я к нему вернулась?

Тетя уставилась на меня, в ее глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

– Хочу, чтобы ты была счастлива, – сказала она тихо. – И чтобы не разбила сердце о мальчика, который никогда не будет с тобой.

Развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью, как подросток. Весь день мы молчали, обходя друг друга стороной в тесной квартире.

За окном неожиданно похолодало. Лужи покрылись корочкой льда, который хрустел под ногами редких прохожих. Небо затянулось тяжелыми серыми облаками – такими же тяжелыми, как мысли в моей голове. Приближается зима, и я чувствую, как холод проникает не только в город, но и в мою душу, сковывая льдом решимость, замораживая надежду.

Последние дни мне даже к Марте ездить стало тяжело. Девочка слишком похожа на Арнольда – те же глаза, те же жесты, даже манера хмуриться, когда что-то не получается. Каждый взгляд на нее – новая рана, новая боль, новое напоминание о том, кого я потеряла, кого должна оставить.

Сегодня утром мне позвонила Виктория – мать Марты. Я видела ее всего несколько раз: типичная силиконовая кукла, но с потухшим взглядом и нервными движениями, всегда настороженная, всегда словно ожидающая удара.

– София Валерьевна, – ее голос звучал тихо, словно она боялась, что кто-то услышит, – занятие сегодня придется отменить. Марта немного простыла.

– Ничего страшного, – ответила я. – Передайте ей, пожалуйста, что я буду скучать. И пусть выздоравливает.

– Я передам, – в ее голосе мелькнула неожиданная теплота. – Она так привязалась к вам. Постоянно говорит о вас. Спасибо, что… что вы добры к ней.

Я хотела сказать что-то еще, спросить об Арнольде, но связь прервалась, оставив меня с тревожным ощущением, что Виктория хотела сказать больше, но не решилась.

Возвращаюсь домой из магазина пешком, деньги от Александра Генриховича я так и не взяла, предпочитая экономить на чем только можно. Странно, но холод не беспокоит, словно внутри меня выросла ледяная пустыня, делающая