Будет больно - Ольга Дашкова

– Ты еще пожалеешь, – повторяет он, но теперь в его голосе нет уверенности, только бессильная ярость. – Ты все поймешь, когда будет поздно. И да, твоя подружка могла быть на твоем месте, рядом со мной, она очень этого хотела.

– Да пошел ты!

Андрей не отвечает, разворачивается, идет к машине, спотыкаясь о растоптанные розы. Хлопает дверью, заводит мотор, уезжает, оставляя за собой облако выхлопных газов и горечь несвершившейся мести.

А я остаюсь стоять посреди двора, окруженная растоптанными цветами, с горящей щекой и застывшими в глазах слезами, которые отказываются падать. Впервые за все эти дни я чувствую что-то кроме отчаяния и страха. Это гнев – чистый, яркий, освобождающий.

Он придает силы, заставляет выпрямиться, поднять голову. Я больше не жертва. Не беспомощная пешка в чужой игре. Я буду бороться за право быть счастливой.

Шульц-старший думает, что запугал меня, что я сломаюсь, исчезну из жизни его сына. Андрей думает, что я пожалею, что приползу обратно. Тетя Роза думает, что я должна забыть Арнольда, что мы не можем быть вместе из-за каких-то древних предрассудков.

Они все ошибаются.

В моей душе, словно после долгой бури, наконец наступила тишина. Все встало на свои места.

Я больше не боюсь. И это начало конца для тех, кто пытался сломать меня.

Глава 32

Арни

Крик застревает в горле, когда я резко открываю глаза. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвется. Простыни мокрые от пота, пальцы сведены судорогой от того, как сильно я сжимал кулаки во сне. Во рту привкус крови – прокусил губу, не заметил.

Кошмар. Снова. Но каждый раз хуже предыдущего.

Софи.

В руках моего отца.

Беззащитная, сломленная, умоляющая о помощи. А я – скованный, парализованный, могу только смотреть, как он касается ее, как ломает, как уничтожает, как стирает с ее лица то светлое, чистое, что я так люблю.

В ее глазах ужас, и страшнее всего то, что она смотрит на меня, не на него, с таким разочарованием, такой безнадежностью, словно знает, что я не смогу ее защитить. Словно всегда знала, что я – ничтожество, что я такой же, как он.

Сажусь на кровати, врезав кулаком в стену так сильно, что на костяшках выступает кровь. Боли не чувствую. Внутри горит огонь, который сжигает все остальное.

Десять дней. Десять бесконечных дней без нее. Без ее голоса, без ее улыбки, без мягкого прикосновения ладоней, которые каким-то чудом умеют заживлять раны не только на теле, но и в душе.

Цифровые часы на тумбочке показывают 4:20. Встаю, подхожу к окну. Вена спит, укрытая осенним туманом. Красивый город, древний, величественный. Когда-то мечтал сюда приехать, пройтись по музеям, увидеть архитектуру. Сейчас это тюрьма. Золотая клетка, из которой нет выхода.

Отец все просчитал.

Убрал меня с доски, как мешающую фигуру. «Командировка, сын. Всего на день-два. Покажешь презентацию партнерам, заключишь контракт, обновишь знания немецкого». Я знал, что это ложь. Чувствовал подвох, но поехал, думал, смогу вырваться обратно быстрее, чем он что-то предпримет.

Думал, смогу защитить Софи.

Идиот.

В аэропорту меня встречали два головореза – «телохранители», с улыбками, с почтительным «господин Шульц», с холодными глазами и тяжелыми кулаками, которые я почувствовал сразу, как только попытался сбежать в первый же вечер. Один удар в солнечное сплетение, второй – по почкам.

Ничего серьезного, ничего, что оставило бы следы. Отцовская школа: бей так, чтобы больно, но незаметно.

В этой квартире я пленник уже девять дней. Без телефона, без компьютера, без возможности связаться с Софией, сказать, что я жив, что я думаю о ней, что я найду способ вернуться.

Окна выходят на тихую улочку недалеко от центра, но с шестого этажа не спрыгнешь. Дверь заперта снаружи, два охранника дежурят посменно, круглосуточно. «Для вашей безопасности, господин Шульц».

Я смеюсь, но смех больше похож на рычание. Безопасность. Конечно.

Отец звонит каждый день на городской телефон, который стоит в гостиной. Спрашивает, как дела, доволен ли я поездкой, не скучаю ли. Играет роль заботливого папочки, который просто отправил сына набираться опыта. И каждый раз, слыша его голос, я чувствую, как внутри все скручивается от ненависти.

«Ты здесь останешься, пока не образумишься, – сказал он вчера. – Пока не поймешь, что еврейская шлюха не стоит твоего будущего».

После этих слов я разбил телефон о стену.

Охранники ворвались, скрутили меня, один держал, пока второй бил аккуратно и расчетливо. По ребрам, по животу. И все это время они извинялись: «Простите, господин Шульц, но ваш отец приказал научить вас сдержанности».

Сейчас синяки болят при каждом вдохе. Но эта боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не знаю, что с Софи. Жива ли она, в безопасности ли. Что сделал с ней отец? Выполнил ли свои угрозы? От этих мыслей темнеет в глазах, перехватывает дыхание.

Каждую ночь я вижу один и тот же кошмар с вариациями. София в беде, она зовет меня, а я не могу помочь. Иногда я застываю на месте, иногда бегу, но не приближаюсь, иногда кричу, но без звука. И всегда вижу ее глаза. Полные такой боли, такого отчаяния, что просыпаюсь в слезах.

Но я нашел лазейку.

Прачечная три раза в неделю забирает белье, привозит чистое. Пожилая женщина, австрийка, которая, как оказалось, немного говорит по-русски. Ее муж работал в советское время в посольстве.

Она заметила синяки, когда я растерянно пытался объяснить, где чистое белье, а где грязное. Не спросила ничего, но на следующий день принесла с чистыми простынями записку: «Вам нужна помощь?»

Я написал ей про Софи. Коротко, сжато. Что меня держат здесь насильно, что там, в Москве, девушка, которую я люблю, и что мне нужно дать ей знать, что я жив. Старушка кивнула, забрала записку и через день принесла мобильный телефон, старую «Нокию», с одноразовой сим-картой и небольшим зарядом.

– Звонить нельзя, – прошептала она. – Только сообщение. Одно. Потом телефон уничтожить.

Я написал самое важное.

Одно слово.

Люблю…

Номер Софии знаю наизусть. Старуха забрала телефон, пообещала отправить сообщение и выбросить сим-карту.

Не знаю, получила ли Софи его. Не знаю, жива ли она. Но должна быть. Иначе зачем это все? Зачем звезды, зачем рассветы, зачем сама жизнь, если ее нет в этом мире?

Все это время я думал. Планировал. Готовился.

«Телохранители» расслабились, я веду себя тихо, после того