Я — тот, кто тебя уничтожит. Рождение феникса. Книга 2 - Марина Сергеевна Орлова

он обхватил мою голову руками, и меня парализовало, отправляя туда, куда было до животного ужаса страшно заглядывать хоть на секунду. В то, чего я боялась на самом деле, и в чем признаваться было тошно даже самой себе.

Глава 6

Очнулась резко и стремительно села на месте. Было темно, угрожающе тихо, а я лежала на чем-то твердом, что на проверку оказалось гладким, полированным камнем.

Осмотревшись, я поняла, что узнаю это место, но запомнила его иначе. Я помню этот проход с колоннами между двумя крыльями замка. Я помню, что он был светлым в любое время суток: днем освещался солнцем через огромные резные и стрельчатые окна, а ночью с помощью магии или живого огня. В детстве мне безумно нравилось наблюдать за причудливым танцем огненных язычков и дрожащим огнем, который озарял пространство мягким светом, отчего становилось тепло и уютно.

Сейчас мозаичные стекла были разбиты и валялись на мраморном полу, факелы и магические фонари не освещали непривычно холодный и зловещий коридор, по которому было понятно, что произошло нечто страшное. А всполохи, что виднелись через провалы окон на ночном небе, не дарили чувства уюта и тепла. Они были тревожными и слишком яркими… Слишком, чтобы подумать, что это может быть от обычного освещения замка. Поднявшись, я увидела, что слишком яркий свет идет из одного их помещений. Кажется, это оказалась столовая и она была освещена так, словно в ней горели тысячи фонарей..

Не было слышно негромких голосов постовых. Мне нравилось прятаться от них, сбегая из постели по ночам. Я много раз подслушивала пошловатые шуточки или бытовые рассказы из жизни стражников, которые проходили ночами с обходом по территории. Сейчас не было даже отдаленного намека, что в замке есть хоть одна живая душа.

Кровь заледенела от страшного предчувствия, а я, не смея поверить, что оказалась дома, помчалась прямо в хозяйское крыло. Я не знала, как так случилось, не понимала, почему оказалась здесь, но мне было все равно. Мою душу переполняло так много чувств и эмоций: радость, страх, надежда, неверие и нетерпение. Я бежала, что было сил, но не могла не обратить внимание, что на пути мне никто не повстречался. Никто.

Словно весь замок вымер, однако ни тел, ни крови, ничего не было видно. Только разруха и погром. Однако, я точно знала, что в замке нет живых… точнее, почти нет. Что-то тянуло меня вперед, как нить, маяк, единственная искра тепла, и я точно знала, что встречу там жизнь. Тем приятнее и отраднее было осознавать, что этот ориентир был в спальне родителей…

И я бежала… бежала и плакала, размазывая по щекам застилающие глаза слёзы, из-за которых я уже трижды едва не споткнулась, рискуя расшибиться.

Так случилось и возле столовой… Но не слезы стали тому причиной. Да, я отвлеклась на них и была вынуждена слегка замедлиться и, вероятно, это позволило уловить то ли запах, то ли вкус, что внезапно осел на губах, вызывая ассоциации с пеплом…

Я остановилась резко, словно наткнулась на невидимую стену, и, тяжело дыша, замерла напротив приоткрытой двери. Я не могла себя заставить обернуться. Отчего-то я знала, что увижу там и не могла пересилить себя. Мысленно я кричала себе бежать дальше, закрыть глаза, зажмуриться, затаить дыхание, но ни за что… ни за что не смотреть. Мысленно я умоляла себя не делать этого, но тело не слушалось. Я знала… догадывалась… нет, я была уверена в том, что встретит меня в столовой, в которой мама любила устраивать званные обеды. Там, где еще ребенком, я шалила с друзьями и дворовыми псами забираясь под стол во время обеда или приема взрослых, смеялась, пряталась, забавы ради иногда завязывала шнурки наиболее снобным гостям отца, несмотря на понимание, что мне непременно достанется от матери за подобные шутки. Эта столовая — была одним из самых ярких и запоминающихся мест, связанных с детством: счастливым и беззаботным.

Отсюда было больно, невыносимо, душераздирающе и нестерпимо мучительно от догадки… которая не оставляла сомнений. За последний год я многому научилась. И запах смерти навсегда и четко отпечатался в моем сознании. Доминик выжег его в моей памяти, и смерть теперь навсегда ассоциировалась с дымом и пеплом.

Из столовой просто несло смертью. Тело немело и словно не подчинялось мне. Несмотря на мысленные вопли бежать, не смотреть и не думать, я обернулась, чтобы раз… всего раз посмотреть в приоткрытую створку двери…

То, что открылось моему взору — не поддавалось описанию. То, что там произошло… этого не могло произойти. Никто… никто не был способен на такую дикость и жестокость! Но, тем не менее, кто-то изощренный, извращенный и безжалостный утроил в столовой кострище, но вместо дров использовал людей или то, что от них осталось. То, как их искореженные тела были сложены в кострище правильной формы, говорило лишь о том, что совершивший это, был до омерзения и дикости педантичен и сосредоточен: более идеальной работы было сложно представить.

Рваный всхлип, больше походил на хрип. Я хотела закричать, зареветь, но из горла вырвался только жалкий сип. Рот был открыт, но ни звука, ни крика, ни стона… воздуха, казалось, также не хватало. Я беззвучно кричала, понимая, что детство кончилось. Больше никогда-никогда я не вспомню про шалости детства, гневные реплики строгой матери, и снисходительные смешки отца. Отныне, все эти воспоминания навеки будут заменены на вид больной фантазии неведомого монстра. Я не знала, кто может быть настолько жесток и аморален…или знала?

Из транса меня вывел женский крик, и я моментально вспомнила про свой ориентир, который едва не потеряла в этом хаосе жестокости и вакханалии. Я помчалась быстрее, чем прежде. Летела, словно на крыльях, забывая делать глотки воздуха.

Наверное, поэтому, казалось, стоило только моргнуть, как я уже находилась у дверей в спальню родителей. Там, где всегда знала, что меня ждут и любят, будь то болезнь, ночной кошмар или просто тоска. Я знала, что приду, и меня не прогонят, выслушают, пожалеют, дадут совет и подарят чувство заботы, любви и покоя.

Без стука я ворвалась в спальню родителей и первое же, что увидела — это обезображенное лицо матери, что лежала на ковре перед их с отцом постелью. Кто-то с нечеловеческой силой ударил ее чем-то острым, вспоров кожу, сухожилья и мышцы от плеча, по шее и лицу. Порезов было три и они оказались настолько глубокими, что были видны кости и позвонок. Когда