Пышка и драконы берутся за дело - Лана Яснеева

Мы выходим на улицу.

— Он был там утром, — говорит Май на ходу. — Готовил тесто и изюм. У него был полный доступ к продуктам. А потом он «плохо себя почувствовал» и ушёл ещё до открытия ярмарки. Как раз тогда, когда отравитель сделал своё дело.

— Это уже не совпадение, — говорю я. — Идём к нему.

Томас Флетчер живёт в небольшом доме на окраине — скромное, но приличное жильё для молодого пекаря. Дверь открывает худой парень с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, рубашка мятая. Он явно не ждал гостей. И он высокий и очень сутулый.

— Вы Томас Флетчер? — спрашивает Май.

— Да. А вы кто?

Я представляюсь. При упоминании имени Корнелиуса парень заметно бледнеет.

— Можно войти? — спрашиваю я.

Он отступает в сторону.

Внутри скромно, но уютно. На столе — остатки завтрака, на спинке стула висит рабочий фартук. Я замечаю на полке несколько книг по пекарскому делу и маленькую шкатулку, из которой выглядывает край какой-то бумажки.

— Томас, — говорю я, — вы были на ярмарке?

— Да. Помогал господину Корнелиусу с тестом и изюмом.

— А потом ушли?

— Да. Мне стало плохо. Живот скрутило. Я подумал — может, тоже отравился чем-то.

— Вы ели булочки с изюмом?

— Нет! — он качает головой. — Я вообще их не ем. Не люблю изюм.

Мы с Маем переглядываемся. Ученик, который не ест изюм, но готовит булочки с изюмом.

— Томас, — мягко говорит Май, — кто-нибудь просил вас сделать что-то необычное в день ярмарки? Что-то, чего вы обычно не делаете?

Парень молчит. Его лицо становится ещё бледнее. Он смотрит в пол, потом на стену, потом на свои руки. И наконец говорит:

— Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Он сказал, что это просто слабительное. Что никто не умрёт. Что Корнелиус просто опозорится, и всё.

— Кто сказал? — спрашиваю я.

— Господин Орсон, — выдыхает Томас. — Бывший партнёр Корнелиуса.

Мы с Маем переглядываемся. Орсон. Все-таки он.

— Расскажите всё, — говорю я. — С самого начала.

Томас сглатывает и начинает говорить.

— Я знаю господина Орсона давно. Он работал с Корнелиусом, когда я ещё даже не был учеником. Потом они разошлись, и Орсон... он иногда заходил в пекарню, когда Корнелиуса не было. Я не знаю зачем. Просто смотрел. Говорил, что скучает по этому месту. Мы разговаривали. Он был добрым со мной.

— И что он вам предложил?

— Месяц назад он пришёл ко мне домой. Сказал, что Корнелиус — негодяй, что он разрушил его жизнь, отобрал бизнес, вышвырнул на улицу. Что он заслуживает наказания. — Томас замолкает.

— И что дальше?

— Он дал мне пузырёк. Сказал, что это просто слабительное. Что если добавить его в изюм на ярмарке, Корнелиус опозорится перед всем городом. Что никто не умрёт — просто получит расстройство желудка и люди перестанут покупать его булочки. Что это будет справедливо.

— И вы согласились, — говорит Май.

— Я... я думал об этом неделю. Не хотел соглашаться. Но Орсон давил. Говорил, что Корнелиус и меня вышвырнет, когда я перестану быть полезным. Что он со всеми так поступает. Что я для него — просто инструмент. — Томас закрывает лицо руками. — Я поверил и согласился. Я дурак.

— И вы вылили слабительное в изюм, — говорю я.

— Да. В мешок, который остался от Флинна. Я знал, что Корнелиус будет использовать его для ярмарки. Я добавил эту дрянь в изюм, а потом сказал, что мне плохо, и ушёл.

— А Орсон?

— Он ждал меня за углом. И заплатил мне. — Томас сжимает кулаки. — Я не знал, что там будет яд! Он сказал — просто слабительное! Я бы никогда...

— Где деньги? — спрашивает Май.

Томас молча показывает на шкатулку. Май открывает её и достаёт конверт, в котором лежат несколько серебряных монет.

— Этого достаточно, — говорит он. — Томас, вы пойдёте с нами. Если будете сотрудничать со следствием и дадите показания против Орсона, суд может смягчить наказание.

Томас кивает. Его плечи опущены, руки дрожат. Он — преступник. Но он же — и жертва. Такой же обманутый дурак, как и многие до него.

— А теперь — за Орсоном, — говорю я.

Мы приходим к Орсону не одни. С нами трое стражников — Май настоял. «Если он пятнадцать лет вынашивал месть, — сказал он, — он может быть опасен». Я не спорила. После всего, что случилось на ярмарке, после отравленных булочек и человека в больнице, осторожность не казалась лишней.

Стражники рассредоточиваются вокруг дома, а мы с Маем подходим к двери. Я стучу. Долго не открывают — я уже начинаю думать, что Орсон сбежал. Но потом дверь распахивается.

Он стоит на пороге — всё тот же худой человек с седыми висками, в том же старом сюртуке. Смотрит на меня, на Мая, и я вижу, как что-то в его лице ломается. Спокойствие, которое он так старательно демонстрировал при первой встрече — «я не мстительный человек, госпожа Ариана, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое», — исчезает, как не было. На его месте проступает другое. Злоба. Голая, неприкрытая, старая, как его обида на Корнелиуса.

— У нас есть ордер на обыск вашего дома, — говорит Май ровным голосом. — И у нас есть свидетель, который утверждает, что вы заплатили ему за отравление.

— Свидетель? — Орсон кривит губы. — Вы про этого мальчишку, Томаса? Он лжёт. Я едва его знаю.

— Вы заплатили ему, — говорю я.

— Это ничего не доказывает. — Он скрещивает руки на груди, загораживая проход. — Может, я просто дал бедному парню денег. Из жалости. Я человек щедрый.

— И пузырёк с ядом вы ему тоже из жалости дали? — спрашивает Май.

Орсон не отвечает. Только желваки ходят под кожей.

Стражники оттесняют его в сторону и заходят в дом. Я остаюсь на пороге, Май — рядом со мной. Мы смотрим, как они методично обыскивают комнаты: открывают шкафы, выдвигают ящики, простукивают стены. Дом маленький, бедный — обыск не занимает много времени.

Один из стражников — молодой парень с серьёзным лицом — выходит из спальни. В руке у него зажат небольшой стеклянный флакон с жидкостью. Тёмное стекло, притёртая пробка. На донышке — мутный осадок.

— Господин Май, — говорит стражник негромко. — Вот. В тумбочке у кровати нашел.

Май берёт флакон. Подносит к свету. Открывает — осторожно, двумя пальцами. Нюхает. И кивает.

— Нужно отнести это в лабораторию.

Орсон смотрит на флакон. На стражников. На нас с Маем. Его лицо становится серым. Я вижу, как у него дрожат руки, и он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.

— Вы не докажете, — говорит