Пышка и драконы берутся за дело - Лана Яснеева

— Подстроено? — я делаю шаг вперёд. — Вы заплатили Томасу. Вы дали ему яд. Вы выбрали подходящее время, чтобы нанести удар.

— А что мне оставалось?! — вдруг взрывается он, и это происходит так неожиданно, что стражники вздрагивают. — Что мне оставалось, госпожа Ариана?! Корнелиус разрушил мою жизнь! Мы вместе начинали — вместе! — а он выкупил мою долю за гроши и вышвырнул меня, как мусор! Я пытался судиться — у него были лучшие адвокаты! Я пытался начать заново — у меня ничего не вышло! Всё, что у меня было, — это моя злоба! И я имел право! Имел!

Он кричит в голос, брызжа слюной, и его лицо перекошено так, что я почти не узнаю того спокойного человека, который сидел в этом же доме два дня назад и говорил: «Я не мстительный человек».

— Вы имели право? — говорю я. Мой голос звучит тихо, но он замолкает. — Вы отравили людей. Случайных покупателей, которые просто хотели съесть булочку с изюмом на ярмарке. Один из них до сих пор в больнице. Вы подставили меня и других честных пекарей из гильдии. Вы использовали глупого мальчишку, который вам доверял. Вы не жертва, господин Орсон. Вы преступник. И вы ничем не лучше того, кого хотели наказать.

Он смотрит на меня. Дышит тяжело, со свистом. А потом вдруг смеётся — резко, лающе, неприятно.

— Я ждал этого годами, — говорит он. — Годами я смотрел, как Корнелиус процветает, а я живу в этой дыре. Я хотел, чтобы он страдал. Чтобы все видели, чего он стоит. — Он переводит взгляд на Мая. — И я не жалею. Слышите? Не жалею.

— У вас будет время пожалеть, — говорит Май. — В тюрьме.

Он кивает стражникам. Те берут Орсона под руки. Он не сопротивляется — идёт, всё ещё с гордо поднятой головой, всё ещё с презрительной усмешкой на губах.

Я смотрю на него и думаю о Томасе. Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка, который поверил не тому человеку. Его тоже ждёт наказание — но, возможно, не такое суровое. В конце концов, он был только инструментом. Инструментом в руках того, кто долго вынашивал план мести.

Мы с Маем выходим на улицу. Осенний ветер шуршит листьями под ногами. Где-то вдалеке лает собака. Дом Орсона стоит с распахнутой дверью — пустой, осиротевший.

— Дело закрыто, — говорит Май.

— Закрыто, — соглашаюсь я. — Осталось только рассказать Корнелиусу. И совету. И Жану.

— Жан будет доволен.

— Жан будет в ярости, что мы снова рисковали.

Май улыбается своей тёплой, чуть усталой улыбкой.

— Это да. Но он уже привык.

Я беру его под руку.

— Идём домой. Я устала.

— Идём.

Мы идём через город. Осеннее солнце светит мягко, нежарко. Я думаю об Орсоне, который пятнадцать лет ждал мести и в итоге потерял всё, что у него осталось. О Томасе, который позволил себя использовать. О Корнелиусе, который завтра снова откроет свою пекарню и, может быть, впервые за много лет задумается о том, как он обходится с людьми.

И о себе. О том, как странно всё сложилось. Меня подозревали в преступлении, а я нашла преступника. Я сделала это сама — не сидела дома, не ждала, пока мужья всё решат, а шла и искала. Потому что теперь я — не та заплаканная женщина с коробкой пышек. Я — Ариана из «Золотой жилы». Жена двух драконов. Пекарь и детектив.

И, кажется, я снова начинаю дрожать.

— Ариана? — Май замечает это первым. — Что с тобой?

— Ничего, — говорю я, но голос звучит слабо. — Просто устала. Последние дни были... тяжёлыми.

Мир вдруг плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными. Последнее, что я помню, — как Май подхватывает меня на руки и зовёт Жана.

Глава 6. Финал

Ариана

Врач уходит, оставив после себя тишину и запах лавандовой воды, которой она мыла руки. Я сижу на кровати, подобрав ноги, и смотрю на закрытую дверь. За ней — приглушённые голоса. Май говорит что-то, Жан перебивает. Потом тишина. Потом приближающиеся шаги.

Дверь открывается.

Я смотрю на них и понимаю, что что-то случилось. Что-то большее, чем расследование, чем суд, чем моё оправдание. У Жана лицо человека, который только что узнал нечто невозможное. У Мая тоже странное выражение лица — глаза блестят, и он моргает слишком часто.

— Что? — спрашиваю я. — Что такое?

Жан подходит к кровати. Не садится в кресло, не опирается на спинку, как обычно. Опускается прямо на пол, на колени, и берёт мою руку. Его пальцы горячие, и я чувствую, как они дрожат.

— Ариана, — говорит он. — Ты беременна.

Мир не замирает. Не останавливается. Не взрывается фейерверками. Просто эти слова входят в меня, как входят в тесто дрожжи — тихо, незаметно, но меняя всё.

Я молчу. Смотрю на его руку, сжимающую мою. На аккуратные овальные ногти, на белую нежную кожу, длинные пальцы, которые сейчас слегка дрожат. Май стоит в дверях и не решается войти, словно боится, что если он сделает шаг, всё окажется неправдой.

— Ты слышишь? — Жан заглядывает мне в лицо. — У нас будет ребёнок.

Я поднимаю взгляд и смотрю в его золотые глаза. Оглядываюсь на Мая. Он так и стоит в дверях — мой вечно улыбчивый, вечно ласковый Май, который сейчас выглядит так, словно разучился дышать.

— Иди сюда, — говорю я.

Он подходит. Садится на кровать с другой стороны. Берёт мою свободную руку. Мы втроём сидим на этой огромной кровати, в этой огромной спальне, в этом огромном доме, который когда-то казался мне чужим, а теперь — единственное место на земле, где мне нужно быть.

— Я думала, что не могу, — говорю я. — Десять лет. Каждый месяц — надежда, и каждый месяц — ничего. Лекс говорил, что это я виновата. А оказалось…

— Он врал, — говорит Май. Голос у него срывается. — Он врал тебе, Ариана. С тобой все в порядке. Ты просто вышла не за того мужчину.

— Я знаю. — Я сглатываю ком в горле. — Теперь знаю.

Жан подносит мою руку к губам. Не целует — просто прижимается лбом к моим пальцам. Я чувствую его дыхание — горячее, частое.

— Я боялся, что ничего не получится, — говорит он глухо. — Что драконья кровь слишком сильная для человеческого тела. Что всё пойдёт не так и ты не выдержишь. Я бы не смог тогда…

— Жан...

— Я уже смирился с мыслью, что у меня никогда не будет детей. А теперь... — он поднимает голову