Пышка и драконы берутся за дело - Лана Яснеева

и смотрит на меня. В его глазах — расплавленное золото. Не то, опасное, драконье, которое появляется перед битвой, а тёплое, живое, такое красивое. — А теперь у нас будет дочь.

— Ты даже знаешь, кто там, — говорю я ошеломленно.

— Знаю.

— Откуда?

— Просто знаю. — Он пожимает плечами. — Чувствую.

Май тихо смеётся — не весело, а скорее удивлённо.

— Я тоже чувствую, — говорит он. — Только не дочь. Сына.

— Двойня, — говорю я, округляя глаза. — Такое возможно, я слышала. И у каждого будет свой любимчик.

Они переглядываются. Тот самый взгляд — быстрый, понимающий, без единого слова. Только на этот раз он длится дольше. Потому что то, что они обсуждают, больше, чем стратегия защиты. Больше, чем выбор свидетелей.

— Двое от разных отцов, — повторяет Жан. — Это возможно.

— Я тоже слышал что-то такое, — кивает Май.

— Значит, у нас будет двое, — говорю я. — Мальчик и девочка. Или две девочки. Или два мальчика. Или дракончики. Вы же драконы. У вас дети случайно не рождаются в чешуе?

— Не рождаются, — говорит Жан. — Трансформация приходит позже. Лет в пять или немного позже. Это зависит от...

— Жан, — перебивает Май. — Ты сейчас правда собрался читать лекцию по драконьей физиологии? Жене, которая только что узнала, что беременна?

Жан замолкает. Смотрит на меня. Потом на Мая. И вдруг смеётся — коротко, отрывисто, словно сам не ожидал от себя такого звука.

— Прости. Я просто... — он замолкает, подбирая слова. — Я не думал, что это возможно. Я не думал, что буду так счастлив.

— Я тоже, — говорит Май.

Я кладу руки на живот. Там пока ничего не чувствуется — слишком рано. Но я знаю, что это есть. Маленькое, пока ещё невидимое, но уже существующее наше чудо.

— Я хочу, чтобы они были похожи на вас, — говорю я. — Обоих. Чтобы у одного были твои глаза, Жан. А у другого — твоя улыбка, Май.

— А у обоих — твоё упрямство, — добавляет Май.

— И твой талант к выпечке, — говорит Жан.

— А мне понадобится ваша драконья способность не спать ночами, потому что мне точно пригодится помощь с двумя детьми.

Они смеются. Мы сидим на кровати втроём, и я чувствую, как напряжение последних дней уходит. Растворяется, как сахар в горячем чае. Остаётся только тепло. И предвкушение. И что-то новое, чему я пока не могу подобрать имя.

Суд над Орсоном и Томасом проходит без меня. Врач запретила вставать ещё несколько дней — «покой, отдых и никаких волнений». Я лежу в постели, читаю книгу, которую Май принёс из библиотеки, и жду.

Они возвращаются вечером. Оба выглядят вымотанными, но довольными. Я откладываю книгу и сажусь на кровати.

— Ну? Рассказывайте.

Май садится в кресло, Жан остаётся стоять у окна. Заходящее солнце красит его профиль в золотой — совсем как драконья чешуя.

— Орсон, — говорит он. — Пытался всё отрицать. Говорил, что Томас лжёт. Что пузырёк ему подбросили.

— А потом мы нашли его дневник, — добавляет Май. — Он лежал на столе. На самом видном месте. Пятнадцать лет он записывал туда всё. Каждую мысль о мести. Каждый шаг плана. Он даже даты ставил.

— Он хотел, чтобы его поймали? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Жан качает головой. — Может быть, хотел. Может быть, пятнадцать лет одиночества и злобы делают с человеком что-то такое, чего мы не понимаем.

— А Томас?

— Томас, — Май вздыхает. — Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка. Он плакал, когда давал показания. Говорил, что не знал. Что Орсон сказал — слабительное. Что он просто хотел, чтобы Корнелиус опозорился.

— Ему дали условный срок, — добавляет Жан. — Корнелиус попросил за него. Сказал: «Я его выучу. Только на этот раз — правильно».

— Корнелиус? — я удивлённо моргаю. — Тот самый Корнелиус, который кричит на всех и никогда никого не прощает?

— Тот самый. — Жан поворачивается от окна. — Когда судья спросил его, почему он просит за человека, который его отравил, он ответил: «Потому что он — лучший ученик, который у меня был. И потому что я сам виноват. Я обращался с ним как с прислугой. Если бы я был добрее, он бы не поверил Орсону».

Я молчу. Думаю о Корнелиусе — суровом, нелюдимом, вечно недовольном. Оказывается, я его совсем не знала.

— А совет? — спрашиваю я. — Что сказал Маркус?

— Маркус, — Май роется в портфеле и достаёт конверт, — передал тебе вот это. Официальное письмо с извинениями. И благодарность за помощь в расследовании. И приглашение на следующую ярмарку в качестве почётного гостя.

Я беру конверт. Смотрю на гербовую печать. Откладываю в сторону.

— Я не пошла в суд, — говорю я. — Я должна была там быть.

— Ты была там, где тебе нужно быть, — говорит Жан. — Здесь. В безопасности. С ребёнком.

— С детьми, — поправляет Май. — Если верить нашей интуиции.

— С детьми, — соглашается Жан. — И ты нужна им живая и здоровая. А не падающая в обморок в зале суда.

Я вздыхаю.

— Я просто хотела увидеть лицо Орсона. Когда его признают виновным.

— Он не смотрел ни на кого, — говорит Май. — Только на Корнелиуса. Всё заседание. Даже когда приговор зачитывали.

— А Корнелиус?

— Корнелиус смотрел на него. И молчал.

Я представляю себе эту сцену. Двое бывших партнёров. Один — разрушенный и раздавленный. Другой — стоящий на руинах того, что они когда-то строили вместе. Пятнадцать лет ненависти. И финал — в зале суда.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Закрыто, — подтверждает Жан.

Мы сидим в тишине. За окном опускается ночь. Я думаю о том, что завтра откроется пекарня Корнелиуса. Что Рури снова будет ворчать на покупателей. Что Линнея испечёт новую партию пышек. Что жизнь продолжается.

Мои руки лежат на животе. Я пока ещё ничего не чувствую — слишком рано. Но я знаю, что там, внутри меня уже зреет нечто новое и прекрасное. Наше чудо.

— О чём думаешь? — спрашивает Май.

— О том, что я чуть не потеряла всё это, — говорю я. — Репутацию. Пышечную. Вас. Если бы меня признали виновной...

— Тебя бы не признали, — говорит Жан. — Мы бы не допустили этого.

— Спасибо. — Я смотрю на него. — Я просто... я никогда не думала, что счастье может быть таким хрупким.

— Оно не хрупкое, — Май берёт мою руку. — Оно просто требует защиты. И для этого у тебя есть мы.

— И у нас есть ты, — добавляет Жан.

В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всем мире.

Эпилог

Ариана

Я просыпаюсь от того, что за окном поют птицы.

Это первое, что я замечаю. Второе — что в доме