Пропавшая истинная - Лана Нежная

Луна не изменилась. Ни на грамм.

Потом двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Я дарил Кате цветы — подснежники, первые, робкие, пробившиеся из-под снега. Она плакала. Не от грусти — от гормонов, говорит она. От счастья, думаю я, глядя на то, как она светится.

Наши малыши уже на подходе. Срок стоит на восьмое апреля.

— Катюш… я переживаю, — говорю я, поглаживая её животик. Сын толкается, сильно, настойчиво. Я их уже различаю: этот товарищ — боец, удар поставлен с утробы матери. А дочь… дочь тихая, мягкая, как её мама, она просто нежно ворочается.

А Катюша сейчас просто невероятная. Такая… Округлилась вся, и ей так идёт. Грудь, животик, бёдра. Кожа светится изнутри, волосы стали гуще, глаза ярче. Хочется всё время к ней притрагиваться, чувствовать её тепло, её жизнь. Я не могу удержать руки при себе. Постоянно глажу её живот, целую плечи, вдыхаю её запах, который теперь пахнет молоком, сладкой землёй и чем-то очень хрупким.

— Сына, не буянь, — говорю ему, кладя ладонь на живот. Он затихает, будто послушался.

— О чём переживаешь? — спрашивает Катя, накрывая мою ладонь своей.

— О том, что тебе рожать скоро, а мы тут, в глуши. До больницы сорок километров по бездорожью. Если что-то пойдёт не так… — я сглатываю. Сам не свой последнее время.

— Всё будет хорошо. Успеем, — она говорит спокойно, с такой уверенностью, что я верю.

Дурак. Потому что роды начались раньше срока. И очень стремительно.

Глава 25. Особенная дочь

Катя

Кажется, ребята не ожидали, что попадут в такую глушь.

Марк ещё держал лицо, делая вид, что отсутствие инфраструктуры и центрального отопления — это часть его сурового мужского пути. А вот по Миле всё было видно. Шок — это по-нашему. Она смотрела на уличный туалет и душ так, словно они были персонажами фильма ужасов.

Я разместила их в своём доме. Мила спала на широкой кровати, Марку стелили на полу. Душ на улице их поначалу привёл в ужас, но потом… потом они к нему пристрастились. Им нравилось мыться под тёплым летним дождём из бочки, они ходили туда по несколько раз в день, просто освежиться.

За неделю они привыкли. Мы выработали режим. Я взяла шефство над Милой, Егор — над Марком. Все дела делали вместе. Ребята явно не были готовы к такой жизни, но, надо отдать им должное, не жаловались. Просто падали вечером спать без задних ног.

Медленно потянулись дни. Потом недели. Потом месяцы.

———

Когда малыши начали толкаться, Егор почувствовал это первым. Он как раз разговаривал с ними, положив ладонь мне на живот, тихо рассказывая сказку. Счастью его не было предела — он улыбался так, что у него появлялись мои любимые ямочки на щеках.

А Марк и Мила смотрели на нас с такой тоской, что становилось щемяще. Они чувствовали своих истинных внутри меня, но не могли к ним прикоснуться.

Когда они в очередной раз разбушевались, а рядом со мной сидела Мила, я начала поглаживать живот. — А можно мне притронуться? — спросила она так осторожно, но с такой надеждой в зелёных глазах, что ей просто нельзя было отказать.

Она приложила ладонь к моей коже. Долго ничего не происходило. Малыши затихли, будто прислушивались.

— Ну вот… не хочет ко мне притрагиваться, — расстроенно выдохнула она.

И тут малыш пнулся прямо ей в ладонь. Глаза у Милы расширились. Я тоже почувствовала. Разряд. Мелкий, но отчётливый. Не снаружи, на коже, а внутри. Будто крошечная молния пробежала по моим венам. — Я чувствую его, чувствую, чувствую, — шептала она, и по её щеке скатилась слеза.

— Он тебя тоже, — улыбнулась я. — Чувствую то же, что от прикосновения к Егору. Только не снаружи кожей, а внутри. Это так необычно. Очень.

— Мне кажется, мы единственные, кто ждёт свои пары так, — вздохнула Мила.

— Вы тоже необычные. Как и я.

За ужином она во всех красках рассказала Марку, какое это чудо. Он смотрел на меня как побитый щенок.

— Я позову, когда они будут пинаться, попробуем и с тобой, — обещала я. Взгляд его сразу изменился, посветлел.

— Спасибо, Катя. Спасибо.

Не прошло и пятнадцати минут, мы ещё пили чай, как я почувствовала пинок.

— Марк, иди сюда.

Он подошёл, посмотрел вопросительно на Егора. Если к паре притрагивается другой мужчина, волк может и разорвать. Но Егор всё понял, кивнул.

Я сама положила его ладонь в то место, где чувствовала толчок. Сидели, ждали. Через минуту толчок повторился. Ничего.

— Кажется, это был мальчик, — засмеялась я. — Давай попробуем с этой стороны. — Переложила его ладонь.

Егор подошёл, сел с другой стороны.

— Дочь, ну-ка пихни жениха, а то он нервничает, — сказал он тихо, глядя на живот.

И она послушалась. Лёгкий толчок. Марк почувствовал. Я видела по его глазам. Они расширились. Там был и восторг, и радость, и изумление — там было всё. А я… я — нет. Ничего…

Решила пока не делиться этой информацией. Возможно, соприкосновение слишком слабое. Но и потом, когда они иногда просили притронуться, от прикосновения с Милой я чувствовала мелкое покалывание, слабый разряд. А от Марка — нет. А он чувствовал. Каждый раз. И это очень сильно настораживало. Почему так?

———

А ещё очень сильно настораживало то, что Луна не росла.

У неё рост происходил скачками — было всего три рывка. И она опять остановилась. Она так и осталась размером с крупную лайку. Но это не мешало ей проявлять очень много волчьей нежности к Серому. Она тёрлась о его мощные бока, вылизывала ему морду и уши, спала, свернувшись калачиком у него под боком. А он ждал. Заботился о ней, оберегал, таскал ей лучшие куски мяса и смотрел на неё так, словно она была самым прекрасным существом во вселенной. Ему было всё равно на её размер.

После седьмого месяца с меня буквально стали сдувать пылинки. Не разрешали делать ничего тяжелее, чем поднять ложку. Со всем хозяйством теперь безупречно справлялась Мила. Из неё получилась замечательная хозяйка: она научилась варить борщ, тушить кролика, стирать в тазу и даже мыть полы руками.

Мы очень смеялись над этим с Егором. Я сама, получается, воспитала себе невестку, а он — зятя…

Егор переживал, что мы далеко от роддома. Я тоже переживала, но надеялась на лучшее. Переезжать в стаю к Матвею без метки на волчице не хотелось.

———

А потом, за пару