Жестокое общество - Морган Бриджес

– Эй, Маккензи, ты на хрена размалевался, – громко и четко раздается из динамиков голос Ксавье.

У меня екает сердце, терпение, которое и так было на исходе, уже на последнем издыхании.

Эдвард вскакивает и чуть ни бегом несется к мониторам. Щурится, но смотрит не на Ксавье, а на Бена.

– Черт! Он уже истекает кровью.

Он произносит это так тихо, что не стой я совсем близко, ничего бы не разобрала. Странно, чего это он так переживает за Бена? Так или иначе, меня сейчас больше всего волнует его сын.

Ксавье показывает Бену фак, потом постукивает средним пальцем под носом. Зачем он над ним прикалывается? Поверить не могу, что он такой козел! Ведь ситуация серьезная, смеяться над тем, что Бен уже теряет силы, не просто неправильно – это откровенная жестокость.

Бен, судя по виду, изумлен не меньше меня. Эдвард тихо ругается сквозь зубы.

Что будет с Беном? Сумеет ли он выкарабкаться? Судя по реакции Эдварда, мой приемный брат обречен. Так почему же Ксавье так поступает, особенно сейчас, когда на счету каждая минута?

– Икс, иди в жопу, – говорит Бен.

Ксавье улыбается еще шире.

– В твою – ни за что!

Гейдж разворачивается к мониторам вместе с креслом.

– Донован, твой сын ведет себя как последний урод. Одобряю.

– Согласен, – скрещивает руки на груди Эдвард.

– Ксавье бы поменьше языком молоть и побольше головой думать, – продолжает Гейдж. – Эрик уже разобрался и ввел себе антидот. Первым из всех.

Кошусь на экран, где транслируется происходящее в клетке Гейджа. Парень стоит у стола и с торжествующим видом смотрит прямо в камеру. Хмурюсь. Не то чтобы я желала ему смерти, но… нет, вообще-то желала. Жаль, что Испытание его не прикончило.

– Ты понимаешь, что это значит, – ухмыляется Гейдж. – Он выбьет твоего сына с первого места в рейтинге.

Эдвард пренебрежительно машет рукой.

– Посмотрим. Антидот твой сын приготовил, но еще не факт, что он правильный.

– Умей проигрывать, Донован. Веди себя достойно, когда мой сын придет за невестой твоего.

Гейдж оборачивается и окидывает меня ленивым взглядом, от которого у меня мурашки бегут по коже. Расправляю плечи и упорно смотрю на экраны, делая вид, что его не существует.

Кент указывает ручкой на свой блокнот.

– Учитывая критерии, Ксавье может вылететь из тройки лидеров, если срочно не возьмется за ум.

– Я полностью уверен в своем сыне, – холодно отвечает Эдвард.

Кент быстро что-то записывает.

– Думаю, Деклану обеспечено второе место.

Эдвард усмехается.

– Ты управляешь медицинской империей. Если бы он не справился, то опозорил бы всю вашу семью.

– Искусство составлять яды куда сложнее, чем вы думаете, – наконец вступает в разговор профессор Эймс. – Вы недооцениваете его.

– Если хотите, можете построить на этом империю, мастер ядов, – усмехается Гейдж. – Есть еще вариант – наркотики. Они тоже убивают, но платят за них лучше. Хотя вы и сами это прекрасно знаете.

Профессор Эймс напрягается, поджимает губы и не произносит ни слова. Искоса с мрачным болезненным любопытством наблюдаю за всей четверкой. Каково это – обладать такой властью и таким богатством? И волноваться лишь о том, каким образом раздобыть еще больше того и другого?

Снова смотрю на экраны и всем своим существом умоляю Ксавье и Бена выжить. Не только потому, что я их люблю, но и потому, что иначе мне придется стать собственностью Эрика. А это сулит мне верную смерть: я точно убью его – а потом Орден убьет меня.

Минуты тянутся бесконечно, в голове мелькают то хорошие, то плохие сценарии. На каждый звук из динамиков, на каждое движение на экранах я реагирую болезненно остро. Не могу пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от Ксавье и Бена. Глаза мечутся туда-сюда, голова уже раскалывается, но я не обращаю на это внимания.

Ксавье наполняет шприц, и мое сердце пускается вскачь. Даже ослабленный, он действует так решительно, что у меня появляется хрупкая надежда. Вот только руки у него так сильно дрожат, что это отчетливо видно даже на мониторе.

Потом он, пошатываясь, добирается до стены и тяжело опирается на нее, его грудь судорожно вздымается, а лицо блестит от пота, и меня накрывает паника. Видеть Ксавье таким по-настоящему страшно, страшнее всего, что мне когда-либо доводилось пережить. Сердце сжимается от мысли, что он не справится, что его тело сдастся раньше, чем он успеет ввести себе антидот.

Я мысленно умоляю его не терять сознание, держаться, выжить, но тут он опускается на колени. А потом наконец вкалывает себе вещество, и меня захлестывает смесь облегчения и тревоги. Облегчения – потому что он сумел ввести антидот. А тревоги – потому что противоядие может оказаться неправильным. Или не успеет подействовать вовремя.

Ксавье сползает на пол, шприц выпадает из его ослабевшей руки, и у меня вырывается сдавленный вздох. Веки жжет от слез, экраны расплываются перед глазами. Стараюсь проморгаться, пока члены Совета не заметили, что я плачу.

Наблюдаю за Беном, ему, кажется, немного лучше, но вид у него все равно не очень. Против всех ожиданий он ввел себе антидот раньше Ксавье. Прямо рождественское чудо посреди осени, но и черт с ним, пусть будет так.

Глядя на неподвижно лежащего на полу Ксавье, я беззвучно молюсь: «Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Пожалуйста, пусть он очнется». Пытаюсь представить себе будущее без него и… не могу.

– Ворон, уведите ее отсюда, – командует Эдвард одному из парней, дернув подбородком в мою сторону. – Сопроводите в комнату моего сына и держите там до дальнейших указаний.

Сидевший за компьютером член Ордена тут же поднимается и кивает командующему.

– Да, сэр.

Сердце уходит в пятки. Пускай мне тяжело было следить за происходящим на экранах, но это давало ощущение связи с Ксавье и Беном в самый критический момент. Однако умолять оставить меня здесь я не стану – это все равно ничего не изменит.

В последний раз бросаю взгляд на мониторы, где видны неподвижно лежащие Ксавье и Бен – у обоих неровно вздымается грудь.

Ворон молча выводит меня из комнаты. По крайней мере, теперь мне не придется ошиваться поблизости от членов Совета и профессора Эймса. Хотя каждый шаг прочь словно отдаляет меня и от Ксавье.

Ворон шагает впереди как молчаливое неумолимое напоминание о том, что у меня здесь нет никакой власти. Каждый поворот коридора, каждая дверь, с шорохом закрывающаяся за нами, усиливает нарастающее чувство изоляции – будто меня отрезают не только от Ксавье, но и от