Босс не по плану - Эва Бондарь

саднят. Куртка порвана на рукаве. Смотрю в тёмную улицу. Домой? К ней — нельзя. К себе — рано. Слишком много мыслей. Я провожу языком по разбитой губе. Нет. Мне нужно ещё в одно место.

— Я поеду, — говорю коротко.

Рус прищуривается.

— Куда?

— Надо.

Он кивает. Понимает, что спрашивать бесполезно. Вызываю такси. Сажусь на заднее сиденье. Захлопываю дверь. Откидываюсь назад. Закрываю глаза. Рано или поздно мне придётся это сделать. Так или иначе.

— Поехали, — говорю водителю.

И называю адрес.

Как думаете, куда он собрался?)

Глава 47 Платон

— Приехали, — говорит таксист.

Дёргаюсь. Почти вырубился. Голова тяжёлая, во рту вкус перегара и злости.

Киваю. Выхожу. Холод бьёт в лицо. Снег скрипит под подошвами. Ночь глухая. Все окна тёмные.

Поднимаюсь по дорожке. По бокам аккуратные сугробы. Ровные, блядь, как по линейке. Смотрю под ноги и злюсь — не знаю на что. На снег. На тишину. На то, что всё здесь такое правильное.

На тропинке стоит гном. Красный колпак, улыбка до ушей. Декоративное счастье, мать его. Смотрю секунду. Пинаю.

Он улетает в сугроб кувырком. Колпак торчит из снега — красное нелепое пятно. Вот так.

Поднимаюсь на крыльцо. Дёргаю воротник. Пальцы мёрзнут — плевать. Жму звонок. Раз. Слушаю. Тишина. Ясное дело — спят. Жму ещё. Держу дольше. За дверью звонок орёт протяжно, противно. Отпускаю. Ничего. Усмехаюсь. Жму снова. И не отпускаю. Просыпайтесь.

Щёлкает замок. Дверь приоткрывается. В проёме — сонное лицо. Растерянное. Халат наспех завязан. Она щурится на свет фонаря за моей спиной.

— Платон?..

За её плечом — ещё одна фигура. Стоят, смотрят. Я — ошибка в их расписании. Сбой. Её взгляд сползает вниз — на руки. Костяшки сбиты, кровь засохла тёмными пятнами. Потом на губу. Разбита. Припухла.

Она делает шаг вперёд.

— Что случилось, сынок?

Сынок. Я усмехаюсь.

— Ничего.

Смотрю на них по очереди.

— Так и будем тут стоять и пялиться друг на друга? Или я могу зайти?

Дёргаются, будто очнулись. Отступают. Прохожу мимо — плечом едва не задеваю косяк. Снимаю ботинки. Куртку расстёгиваю, но не снимаю. Надолго не останусь.

Иду на кухню. Не спрашиваю — просто иду. Сажусь. Стул скрипит подо мной. Отец заходит следом. Молча. Садится напротив. Смотрит тяжело, изучает. Мать стоит у плиты — суетится. Ставит чайник. Поправляет полотенце. Открывает шкаф. Закрывает. Не знает, куда себя деть.

Смотрю на стол. На свои руки. Кровь уже тёмная. В тишине слышно, как начинает шуметь чайник. Ну, поговорим. Отец сидит напротив. Локти на столе. Смотрит прямо.

— Ты объяснишь, что происходит? — голос ровный.

Я смотрю на него. Потом — на неё. Она оборачивается от плиты.

— Платон, ты в каком состоянии? Ты дрался? Кто это был? Я сейчас—

— Нормально я, — перебиваю. — Всё нормально. Как всегда.

Она замирает.

— Мы волнуемся за тебя…

— Да? — усмехаюсь. — Правда?

Тишина. Откидываюсь на спинку стула.

— Помнишь, что ты говорила на моём дне рождении?

Она моргает.

— Я… я сказала, что люблю тебя.

— Не только.

Смотрю на неё пристально.

— Замечательный. Целеустремлённый. Ответственный. Настоящий мужчина.

Она кивает, будто не понимает, к чему я.

— Это правда, — тихо.

— Правда? — усмехаюсь. — Всё так?

Она делает шаг ближе.

— Конечно. Ты всего добился сам. Ты сильный, ты —

— Я просто шёл туда, куда надо. Учился. Работал. Строил. Доказывал.

Поднимаю взгляд.

— И всё это время — внутри ни хрена нет.

Она вздрагивает.

— Не говори так…

— А как говорить? — спокойно. Слишком спокойно. — Ты хоть раз спрашивала, чего я хочу?

Теряется.

— Мы всегда обсуждали…

— Нет. Ты сообщала. Разницу чувствуешь?

Тишина.

— Университет — потому что так правильно. Работа — потому что перспективно. Люди рядом — потому что подходят.

Смотрю прямо в глаза.

— А меня кто-нибудь спрашивал?

Она тихо:

— Мы хотели, чтобы у тебя было будущее…

— У меня было будущее, — перебиваю. — Только не моё.

Пауза.

— Я даже не заметил, как перестал чувствовать. Всё по плану. Всё чётко. Всё правильно.

Сжимаю челюсть.

— А внутри — ноль.

Мама садится напротив. Руки сцеплены.

— Мы хотели для тебя лучшего.

Я смеюсь. Коротко. Без радости.

— Конечно. Лучшего.

Наклоняюсь вперёд.

— Помнишь, когда я сказал, что хочу поступать в консерваторию?

Она бледнеет.

— Платон…

— Нет, давай вспомним. Я хотел играть. Я хотел писать музыку. Это было единственное, что я хотел.

— Это было несерьёзно, — быстро. — Это эмоции. Ты был молод, ты не понимал—

— А ты понимала?

Голос срывается на жёсткость.

— Ты решила за меня. Как всегда. Сказала: «Музыкант — это не профессия. Ты мужчина. Ты должен…»

Она перебивает:

— Я не запрещала! Я просто объяснила —

— Ты всё решила.

Стучу пальцами по столу.

— Университет. Специальность. Стажировка. Работа. Всё красиво. Всё правильно.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Настоящий мужчина, да?

Она шепчет:

— Я гордилась тобой…

— Ты гордилась проектом. Не мной.

Тридцать лет. Тридцать лет этого цирка, блядь.

— Ты всегда решала за меня. С кем дружить. Куда ехать. Кого можно приводить в дом.

Она резко:

— Это неправда!

— Правда.

Я выдыхаю.

— Хватит.

Тихо. Но твёрдо.

— Мне тридцать. Я сам буду решать. С кем жить. Кого любить. Что выбирать.

Отец впервые говорит жёстко:

— Ты обвиняешь мать в том, что стал успешным?

Я смотрю на него.

— Я обвиняю вас в том, что стал не собой.

Слова выходят тяжело.

— А она единственное, что я выбрал сам. Единственное, что было моё.

И то просрал.

Отец сжимает губы. Мама шепчет:

— Платон, мы не…

Я перебиваю. Не смотрю на неё. Смотрю в стол. А потом поднимаю взгляд. Прямо на неё.

— Радуйся.

Тишина.

— Она ушла от меня.

Её лицо бледнеет.

— Что?..

— Всё. Нет её больше в моей жизни.

Чайник щёлкает, отключаясь. Глупый бытовой звук. Ненужный.

Я улыбаюсь. Криво.

— Можешь выдохнуть. Неподходящий вариант самоустранился.

Отец резко:

— Прекрати.

Я качаю головой. Встаю. Стул скрипит по полу. Громко. Режет слух. Всё. Сил говорить больше нет. И желания тоже. Разворачиваюсь к выходу. Дохожу до дверного проёма. Останавливаюсь. Медленно поворачиваюсь обратно. Смотрю на неё.

— Если я