Подонок. Его наказание - Инна Матвеева

Разбитый? Задумчивый? Мрачный? Или даже… Робкий?

Я, блин, толком даже не знаю, какой он. Любое из приходящих на ум определений кажется неподходящим, недостаточным. И смотрит так… Моргает вообще?

— Как самочувствие? — спрашивает слишком неожиданно.

Приподнимаюсь на кровати. Почему-то мысленно взвешиваю, что ему ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. И стоит ли отвечать вообще?

— Бывало и лучше, — глухо выдавливаю. И… Дан вздрагивает. Клянусь, в этот момент слишком отчётливо вижу в его глазах боль. Аж прошибает от этого надрыва, который сейчас в нём. Улавливаю каждой клеточкой, не сразу делая новый вдох. — Иду на поправку, — тут же добавляю.

Не понимаю, что происходит, но ясно сознаю одно — ему не всё равно. И я не могу оставаться равнодушной. Дан ведь даже лицо напрягает, совсем непривычно потерянный такой.

Он даже не знает, что говорить. Прямо-таки чувствую, как слова подбирает. Тяжело ему. А у меня в груди сжимается при виде такого Дана и почему-то вспоминается тот его шрам и небрежно брошенные слова про жестокость отца «было и было».

— Хреново вышло, — в итоге хмуро выталкивает Дан. — Я не знал… — вздыхает.

Порывисто качаю головой. Не хочу слышать его извинений, которые, очевидно, не дадутся ему просто. Не хочу не потому, что не прощаю. Не хочу, чтобы Дан пропитывался виной, в которую явно должен по-максимум нырнуть, чтобы сказать эти слова. А она почему-то слишком большая! Даже я не в состоянии справиться с дыханием, когда просто улавливаю это от него.

Не буду винить Дана за то, какой он есть. Взрывной, упрямый, дерзкий, — не принимающий чувства и слабости в себе. Даже толком не понимающий их. Он ведь всё равно меня спас. А то, что собирался делить с Федей, насмехался и унижал — забудем. Распрощаться я хочу на хорошей ноте.

Ведь Дан и вправду не знал… Тупо прослушал слова Макса про моё состояние. Я ещё когда Макс об этом сказал, поверила.

— Я знаю, — мягко говорю, ловя его напряжённый после моего жеста головой взгляд. Перестаю качать ею, объясняю как можно более уверенно: — Теперь знаю. И верю. Спасибо, что помог мне. И с операцией… За то, что уступил победу, — говорю так, словно не сомневаюсь, что выиграл бы именно Дан. На этот раз на самом деле, а не как когда в квартиру к нему пришла. Максу не признаюсь в этом, конечно, но Дану ведь можно? Один-единственный раз. — Тебе ведь тоже были нужны эти деньги для чего-то очень важного, — голос слегка дрожит на конце.

Чем именно пожертвовал Дан? Несмотря ни на что, он не был обязан.

Пытаюсь найти ответы в его лице, но он лишь морщится:

— Не будь такой хорошей. Бесит.

У меня срывается смешок. Это его недовольство… Звучит почти мило. И меня внезапно совсем не бесит, как Дан снова разговаривает со мной — почти грубо. Вижу же, почему — не справляется с лишь усиливающимся от моего прощения надрывом.

Но я ему облегчать задачу не буду. Не тянет меня с ним ссориться. Никогда не тянуло. Тем более, когда он забавно озадаченно смотрит на меня после этого смешка.

Эх, Дан… Я тут умереть некоторое время назад готовилась, мне правда стоит растрачиваться на обиды? В разговоре с Максом я ещё могла себе это позволить, но не сейчас, когда вижу, что Филатову не всё равно.

— Ну извини, — усмехаюсь беззлобно. — То есть, мне лучше винить тебя? А в чём, не подскажешь? Это я принесла снотворное. Я собиралась играть грязно, какими бы ни были причины. Ты меня переиграл. Ты имел право участвовать в тех гонках даже притом, как всё вышло. И я не держу на тебя зла ни за что. Было и было, — прикусываю губу: не особо приятно повторять то же, что сказал он об ужасном ударе отца, но здесь эти слова сами собой напрашиваются. — Я желаю тебе всего хорошего, — тогда добавляю почему-то чуть ли не шёпотом.

— Звучит как прощание, — как-то мрачно усмехается он, безотрывно глядя мне в глаза.

Затаённые чувства в его взгляде на какое-то время чуть не выбивают меня. Почему-то пытаюсь понять, какие. Хотя зачем? Мы с Даном слишком разные и нам, очевидно, не по пути.

И пропускать через себя его поведение, эмоции, мысли — да что угодно! — мне не нужно. Даже нельзя.

— Это оно и есть, — решительно подтверждаю. — Не потому, что операция всё-таки имеет риски. Я уверена, что очнусь и что всё будет хорошо. Вот просто чувствую так. Я прощаюсь просто потому, что наше знакомство себя исчерпало. Дальше каждый пойдёт своей дорогой.

Вот не умею я подбирать подходящие слова в таких случаях… Но разве Дан и сам не понимает, что я права?

Слишком многое уже было. И отпустить это можно только распрощавшись.

— Хочу в твою, — слышу неожиданное.

Тихое, но твёрдое. Сердце тут же пропускает удар. Оно вообще непонятно как выжило с этим непредсказуемым и явно опасным парнем. Хватит уже…

Ведь хватит?

Даже думать об этом не буду — хватит. И точка. Нет, восклицательный знак!

— Для тебя там нет места, — больше не пытаюсь смягчить, обозначаю чуть ли не холодно.

— А для кого есть? — тут же огрызается Дан. — Для Мити?

Цепенею. Поверить не могу, что это действительно слышу. Здесь, в больнице, куда Филатов пришёл вроде как извиняться за спровоцированный у меня сердечный приступ.

Дан правда считает уместным припоминать мне Митю сейчас? Это… Да что с ним такое?!

— Мы правда будем обсуждать это сейчас? — наконец умудряюсь выразить переполняющее негодование и на словах.

Дан отводит от меня взгляд. Сверлит стену перед собой нечитаемым тяжёлым. Сжимает челюсть так, что я вижу проступающие желваки.

— Ты права, — наконец выдавливает. — Извини, — и тут же выходит.

Ну а я обессиленно падаю на постель. И что это было?

С Даном даже попрощаться нормально не получается. Совершенно ведь невыносимый.

123

Глава 21. Дан

Это просто вырвалось само. Порывом необходимым, тормошащим всё внутри. Вот просто — бах! — и всё понятнее разом стало. Не думал, когда говорил. А теперь засело в башке, хоть и уже выплеснул.

«Хочу в твою»…

В дорогу, как Лера это называла. В жизнь её. Вообще в неё — максимально глубоко и во всех смыслах. Необходимость внезапная. Потребность жизненная.

«Для тебя там нет места»…

Не то чтобы внезапное что-то услышал. Логичный исход наших тёрок. Но снова бах! Оглушительный причём. В моей неспособности принять сказанное.

Никогда ни в