Непокорная жена слепого ярла - Лина Деева

Хель не тороплюсь. Парнишка переменился в лице и принялся торопливо выпрягать нервничавших животных. На помощь ему пришли другие трэллы, а я, слышавшая весь разговор, крепко сплела пальцы. Если бы не внимательность Ивара, вполне могла произойти трагедия. Но кому вздумалось устроить мне аварию? Собаке на сене Тордис? Или это новая многоходовка заговорщиков? Покалечить невесту, свалить всё на злой умысел каких-нибудь врагов ярла, чтобы тот отправил дружину мстить, а сам остался безоружным. Или есть третий вариант, о котором я пока не догадываюсь? И не обсудить ведь по горячим следам! И всё же я повернулась к подошедшему Ивару и воззрилась на него столь говоряще, что это должно было чувствоваться даже через вуаль. — Может быть, случайность, — почти не шевеля губами, заметил сын Ульрика. — Может быть, умысел. Я скажу ярлу, как только получится, а ты будь внимательна. «Придётся, — хмуро подумала я. — Эх, и ведь только-только решила, что можно хотя бы чуточку расслабиться!»

Между тем трэллы подвели к повозке других лошадей. Ивар придирчиво осмотрел их и только затем дал добро их запрягать. Когда же экипаж вновь был готов ехать, помог мне забраться в повозку, неуклюже взгромоздился на козлы (разумеется, рана давала о себе знать!) и щёлкнул вожжами. Лошадки смирно затрусили к воротам Хаугарда, под мелодичный звон бубенчиков увозя меня навстречу первому за две жизни замужеству.

Глава 48

По пути к роще Фрейи я (да и Ивар, наверняка, тоже) ожидала нового подвоха. Но то ли у врагов ярла не было плана Б, то ли роль сыграла малая дружина под предводительством Хельги, которой велели нас сопровождать — свадебный кортеж добрался до места без происшествий. Причём добирались мы, создавая просто адский шум: воины пели и стучали в щиты, бубенчики на сбруе лошадей звенели, сами лошади то и дело ржали, бежавшая за нами через весь Вестфольд детвора радостно вопила. Взрослые, которые попадались на улицах, тоже не стеснялись выкликать здравицы невесте ярла, а ещё провожали меня полными любопытства взглядами — должно быть, дивились покрывалу-вуали. «Обычай у них, что ли, такой? — размышляла я, чувствуя, что от шума начинают ныть виски. — Чем громче, тем счастливее будет брак? Или это так злых духов отпугивают? Если последнее, то, может, хватит? Распугали уже всю нечисть километров на десять вокруг».

Но вот мы выбрались из городка, и шума стало поменьше. Кортеж двинулась к холму у моря, как короной увенчанному кольцом берёз, ещё не до конца растерявших свой золотой наряд. И честно, при виде белоствольных красавиц у меня защемило сердце от острого приступа тоски по родине. Впрочем, здесь и сейчас государство русичей тоже существовало. И при сильном желании я могла бы, пожалуй, даже туда отправиться. Только зачем? Мне ведь до слёз хотелось вернуться на свою родину, в своё — такое безопасное и комфортное — время.

Между берёзами были установлены шесты, украшенные лентами, и свежий бриз заставлял последние красиво виться. Когда же кортеж приблизился, стали видны и люди на холме — много людей в ярких одеяниях. Скакавший впереди Хельги сделал знак остановиться и, привстав на стременах поднёс к губам рог. Окрестности огласил чистый и глубокий звук, из рощи ответили тем же, и лишь после этого мы продолжили путь.

И вот повозка наконец остановилась у самого подножия холма. Ивар спустился с козел и помог мне выбраться из экипажа. В свою очередь я тихо, чтобы никто не услышал, но незамедлительно осведомилась: — Как ты? — Терпимо, — буркнул сын Ульрика. — Помалкивай. И под руку повёл меня наверх по поросшему увядшей травой склону.

Гости встали так, что между ними получился коридор, по которому Ивар провёл меня к большому плоскому камню, в доисторическое время принесённому сюда ледником. Время и природа источили твёрдую поверхность, отчего при должной фантазии можно было разглядеть на ней портрет женщины с распущенными волосами. На камне стоял золотой ритуальный кубок, а перед ним ждал жрец: как и полагалось, седовласый, с бородой до пояса и в белой хламиде, подпоясанной ремнём с бляшками-рунами. В руке у него был узловатый посох, чем окончательно достигалась ассоциация с «кудесником, любимцем богов» из известного произведения Наше-Всё Пушкина. По правую руку от жреца стоял Ронгвальд в роскошном тёмно-красном одеянии, со вкусом отделанном мехом и золотой вышивкой. Лицо ярла было непроницаемым, поза — величественной, и у меня по-глупому заколотилось сердце. «Эта свадьба — фарс, — напомнила я себе строго. — Временный договор о союзничестве. Не придавай ей слишком много значения». Волнение от этого, естественно, не уменьшилось, и когда Ивар подвёл меня к жрецу, а сам отступил в сторону, сердце бухало так, что удивительно, как его не слышали все вокруг.

Хотя, возможно, Ронгвальд слышал. По крайней мере, он безошибочно повернулся ко мне, и уголков его твёрдых губ коснулась ободряющая улыбка. Я остановилась слева от жреца, и тот, выдержав торжественную паузу, заговорил неожиданно звучным голосом: — Слушайте, свободные люди! Склоните слух, боги Асгарда! Ибо сегодня сочетаются законным браком ярл Ронгвальд Зоркий и девица Бьорг, дочь Ульрика Серого Лиса! Я, Олаф Ясеневый Посох, этой малой жертвой приглашаю на празднество великих богов! Зайдя за камень, он обоими руками поднял кубок и медленно наклонил его. Через край прямо на «портрет женщины» полилась красная жидкость, сильно запахло кровью. Жрец вылил всё до капли и не глядя отдал опустевшую посуду подбежавшему служке. Объявил: — Время клятв! Ведь теперь сами боги среди гостей этой свадьбы! — и выжидательно посмотрел на Ронгвальда. Теперь заговорил ярл, и от его голоса у меня по спине побежали мурашки. — Я, Ронгвальд, прозванный Зорким, клянусь любить, чтить и ценить Бьорг, дочь Ульрика Серого Лиса. Её честь — моя честь, её удача — моя удача, её печаль — моя печаль, её дом — мой дом, её радость — моя радость до тех пор, пока мы оба будем жить. Настала моя очередь, однако я замялась, помня об обете и предупреждениях Ивара. — Говори! — развеял мои сомнения жрец. — Клятва пред богами не нарушит обета. И я, то и дело непонятно почему запинаясь, начала: — Я, Бьорг, дочь Ульрика Серого Лиса, клянусь любить, чтить и ценить Ронгвальда, прозванного Зорким. Его честь — моя честь, его удача — моя удача, его печаль — моя печаль, его дом — мой дом, его радость — моя радость до тех пор, пока мы