Хорошая и Хулиган со стажем - Алика Бауэр

Я делаю маленький глоток. Виски обжигает горло, печет изнутри, но это приятная боль. Она перебивает ту, что раздирает грудь. Зажмурившись, я делаю глоток побольше. Пусть огонь сожжет панику, что не дает мыслить рационально.

— Испугалась? — спрашивает он. Голос ровный, без единой эмоции.

Я киваю, не в силах поднять на него глаза.

Демьян пьет.

А я смотрю на его руки. Те самые руки, что по ночам так нежно обнимали меня, гладили по спине, запутывались в моих волосах. Сейчас они выглядят чудовищно. Костяшки разбиты в кровь, кожа словно разъедена, и кровь уже запеклась темно-бордовыми корками. Врачу во мне хочется немедленно схватить антисептик, обработать, перевязать. Но я не могу пошевелиться. Парализована страхом и чем-то еще, чему нет названия.

Демьян замечает мой взгляд и убирает руки под стол.

— Не мог остановиться, — говорит глухо. — Ты была права. Не стоило нам туда ехать.

Я закрываю глаза. И сразу же перед внутренним взором всплывает картина: Демьян, бьющий Алекса. Снова и снова. Без жалости, без сомнений. Превращающий человека в кровавый мешок с костями. Теми же руками, что ласкали меня. И от этого контраста внутри все переворачивается.

Мне нужно что-то сладкое. Немедленно.

Встаю, подхожу к холодильнику, как в тумане открываю дверцу. Руки шарит по полкам, пока не натыкаются на шоколад. Назад возвращаюсь с плиткой в руках, ломаю ее на дольки и кладу на стол между нами. Запихиваю в рот сразу несколько. Женщины заедают стресс. Это закон.

— Что он тебе сказал? — спрашиваю, прожевав. Вопрос вырывается сам, прежде чем я успеваю его остановить.

— Попытался что-то вякать про то, что ты сама предложила… — Демьян смотрит в дно стакана.

Из горла вырывается всхлип. Я зажимаю рот ладонью, но тело уже не слушается. Меня начинает трясти так, будто я села на электрический стул. Демьян мгновенно поднимает голову и бросается ко мне. На его лице краткая гримаса боли, когда он, забыв о костыле, падает передо мной на колени.

— Ну что ты, девочка, — бормочет он, хватая мои руки, прижимаясь губами к ладоням. Целует их жадно, словно пытаясь стереть весь ужас последних часов.

— Демьян, я бы никогда тебя не предала, — шепчу я сквозь слезы. Слова льются сами, и я вспоминаю, как шептала ему это раньше: когда он брал меня, когда мы засыпали вместе, когда я молилась ночами с его именем на губах.

— Я знаю, — тихо отвечает он. Целует подушечку моего указательного пальца и поднимает на меня глаза. В них такая усталая нежность, что сердце сжимается.

Всхлипы затихают. Я смотрю на него во все глаза, боясь поверить.

— Правда?

— Ты бы видела, в каком состоянии я тебя нашел, — он на секунду прикрывает веки, гася внутреннюю ярость, что снова готова вспыхнуть. — Так не выглядит женщина, которая хочет добровольно отсосать мужчине.

Я выдыхаю.

— А еще? Он сказал что-то еще?

— У него больше не было такой возможности.

Он не знает.

Эта мысль вонзается в мозг первой. И следом тошнотворное осознание: я чудовище. Мне совершенно плевать, что из-за меня Демьян избил человека до полусмерти. Сейчас я думаю только о своей шкуре. О том, что моя тайна пока не раскрыта.

— Спасибо, — вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать.

Я такой же монстр, как и он.

Только он — мое чудовище. И только мое.

Демьян устало опускает голову мне на колени. Я чувствую, как его сухие губы касаются моей ладони, и свободной рукой начинаю гладить его по волосам. Провожу ноготками по голове, и он глубоко вздыхает, прикрывая глаза, расслабляясь впервые за этот бесконечный вечер.

Сегодня у меня есть еще немного времени. Но Рус прав. Сколько это может продолжаться?

Глава 37

Сколько человек может жить в страхе?

Кто-то живет так всю жизнь, но это не значит, что эти люди спят спокойно по ночам, что их не мучают кошмары и с их психикой все в порядке.

Я так точно не смогу.

Смотрю, как ветки бьются об стекло от сильного ветра. Вот и на душе такое же чувство. Неприятное. Будто что-то острое скребет по ребрам изнутри. Ногтями, проволокой, осколками.

Демьян уверен, что в смерти его семьи виноват Гордеев. А что, если это не так? Надежда, что вдруг все же произошла какая-то ошибка, так и теплилась в душе, несмотря ни на что. Конечно, связь с Антоном я не могу просто так перерубить, вычеркнуть. Пыталась уже. Четыре года пыталась. Но если бы та ужасная авария оказалась просто несчастным случаем или за ней стояли бы другие люди, — это значительно облегчило бы мое положение.

Значительно облегчило бы. Но не спасло.

Слышу, как дверь в мою комнату открывается. Демьян. Больше некому. Даже представить не могу, каких усилий ему стоило подняться ко мне на второй этаж — с его ногой, опираясь на костыль. Я продолжаю лежать на боку и смотреть в окно. Он забирается под одеяло, ложится рядом. Прижимается горячей грудью к моей спине и притягивает к себе, утыкаясь носом в затылок.

— Не могу уснуть без тебя, — шепчет, оставляя поцелуй в моих волосах.

— Ты же сам сказал мне идти к себе.

— Да. Думал, ты еще немного боишься меня и нам стоит поспать отдельно.

Поворачиваюсь к нему. Демьян тут же снова обнимает меня за талию. Мы смотрим друг на друга, лежа на одной подушке, тесно прижавшись, хотя в нашем распоряжении огромная кровать, и могли бы раскинуться, не касаясь. Но не хотим.

— Я не боюсь тебя.

— Ты сказала, что напугалась.

— Да. Но не тебя.

Демьян задумался. Я буквально вижу через его зрачки, как маленькие чертята что-то взвешивают, принимают решение.

— Я его чуть не убил, Амалия. Ты должна понимать, какой я человек. Если бы не охрана, не знаю, остановился бы я или нет.

Это должно меня напугать, насторожить, в конце концов. Но минус дикой привязанности к человеку в том, что ты сам себе затыкаешь уши ватой, надеваешь на глаза розовые очки и веришь в единорогов. Поэтому, не знаю откуда, не могу объяснить, но я знаю, что Демьян не смог бы этого сделать.

Очерчиваю пальцем контур его губ. Тепло разливается в груди от того, что он рядом.

— Ты когда-нибудь убивал?

— Да, по молодости. В перестрелке, — отвечает без промедлений. Похоже, у нас сегодня ночь откровений.

— Старик, — тяну, тихо смеясь. И это действует. Демьян тоже улыбается, расслабляясь.

— Тогда думал, что это единственный способ решить конфликт. Что оружие — весомый аргумент.

— А сейчас?