Хорошая и Хулиган со стажем - Алика Бауэр

Встаю с кровати. Стараюсь не хромать. Это, блять, совсем не сексуально. Хорошо, немного алкоголя в крови притупляет боль, а до шкафа недалеко. Открываю ящик, достаю черный ремень. Кожаный, широкий, с тяжелой пряжкой.

Поворачиваюсь.

Амалия уже не улыбается. Она смотрит на ремень, и я замечаю, как ее дыхание становится глубже. Как она крепче сводит ноги вместе. Инстинктивно. Защищаясь — или, наоборот, сжимаясь в предвкушении.

Да, девочка этот тот самый ремень о который ты терлась, истекая.

Расстегиваю рубашку одной рукой, кидаю на пол. Амалия не сводит с меня глаз. Возвращаюсь к кровати с ремнем в руке, кладу его на край матраса. Помогаю ей избавиться от спортивных штанов, стягиваю футболку, под которой ничего нет. Она остается в одних трусиках. Белых, тонких, почти прозрачных.

Сама невинность и разврат.

Поднимаю ее руки к изголовью кровати. Обматываю один конец ремня вокруг ее запястий. Аккуратно, но надежно. Второй конец креплю к деревянной перекладине.

— Не туго? — спрашиваю, проверяя. Ремень сидит плотно, но не должен доставлять сильного дискомфорта. Только если она не будет дергаться, натягивая его. А она будет. Я знаю.

— Нет, — выдыхает Амалия и облизывает губы.

Сажусь у ее ног. Смотрю.

Картина, открывшаяся мне, достойна кисти лучшего художника. Амалия раскинулась на белых простынях, руки подняты вверх, прикованные к изголовью. Тонкие запястья контрастируют с черной кожей ремня. Грудь — округлая, высокая, с тугими сосками, затвердевшими от прохлады и возбуждения, вздымается в такт дыханию. Кожа нежная, молочная, с легким розовым румянцем на скулах и груди. Трусики — тонкая ткань, сквозь которую угадывается темный треугольник внизу, уже влажный от желания. Бедра чуть разведены, колени подрагивают.

Она прекрасна. Самая красивая женщина, которую я видел.

Наклоняюсь, целую выступающие тазовые косточки. Сначала одну, потом другую. Амалия прикрывает глаза, откидывает голову назад. Ремень тут же натягивается, запястья дергаются. Она шипит от легкой боли, но глаза не открывает.

Я провожу языком по краю трусиков, вдоль резинки. Чувствую ее запах. Возбуждение, сладость. Она вздрагивает. Я целую ее через ткань. Там, где горячо и влажно. Она выгибается, и ремень снова натягивается.

— Тише, девочка, — шепчу, гладя руками ее бедра. — Любишь же ты торопиться. Я вытрахаю из тебя эту привычку.

Ласкаю ее через мокрые трусики. Легко, едва касаясь, дразня. Она уже течет, ткань пропиталась насквозь, и я чувствую жар ее тела даже сквозь этот тонкий барьер. Она стонет, запрокидывая голову, и каждое движение бедер навстречу моей руке натягивает ремень сильнее.

— Пожалуйста… — выдыхает она.

Отодвигаю трусики в сторону. Пальцы погружаются в нее. Медленно, смакуя. Она такая горячая, такая влажная, что у меня темнеет в глазах. Внутри нее — рай. Тесный, пульсирующий, живой.

Я работаю пальцами, слушая ее стоны, смотря, как она мечется на простынях, привязанная, беспомощная, полностью моя. Больше сил нет терпеть. Свободной рукой расстегиваю штаны, спускаю их вместе с бельем. Член вырывается наружу. Начинаю ласкать себя. Медленно, в такт движениям пальцев в ней. Она открывает глаза и смотрит. Смотрит, как я дрочу на нее, глядя, как она кончает под моей рукой. И это зрелище — ее расширенные зрачки, приоткрытый рот, дрожь, пробегающая по телу — подбрасывает меня на край.

— Демьян… — выдыхает она, и это имя на ее губах звучит как самая греховная молитва.

Я вижу, как ее уносит. Как тело выгибается дугой, как сжимаются ее внутренние стенки вокруг моих пальцев, как с губ срывается длинный, низкий стон. И в этот момент я кончаю сам, глядя на нее, представляя, что я внутри, чувствуя каждой клеткой ее оргазм как свой собственный.

Тяжело дыша, откидываюсь на пятки. Перед глазами плывет. Амалия висит на ремне, обессиленная, мокрая, счастливая.

— Я хочу к тебе… — шепчет она, — прикоснуться.

Расстегиваю ремень, освобождая свою девочку. Она садится, трет затекшие запястья, а потом обвивает руками мою шею. Целует грудь, шею, жмется ко мне всем телом, и я чувствую, как ее сердце колотится где-то рядом с моим.

Телефонный звонок режет тишину.

Смотрю на экран. Охрана.

— Быстро, — рявкаю в трубку, чувствуя, как язык Амалии выводит дорожку на моем соске.

— Шеф, тут к вам…

— Шли всех на хер, — рычу я, потому что ее зубы смыкаются на соске, и мир сужается до точки.

— Он представился Гордеевым. Антоном Гордеевым.

Я замер. Время остановилось. Сердце пропустило удар, потом еще один. В ушах зашумело, будто я нырнул глубоко под воду. Я ничего не слышу, ничего не чувствую.

Амалия замерла тоже. Она все слышала.

— Сколько их? — голос чужой, не мой.

— Двое.

Кровь стучит в висках, пока я натягиваю штаны. Рубашка, руки не слушаются, пуговицы скользят. На все уходит не больше минуты, но каждая секунда длится вечность.

— Демьян… — шепчет Амалия, кутаясь в одеяло. В ее глазах страх.

— Жди здесь. — Я ввожу код на сейфе, достаю пистолет. — Услышишь выстрелы, буди Руслана.

Костыль. Без него никак, хоть тресни. Не до пантов сейчас. Без опоры я просто не спущусь по лестнице.

Открываю входную дверь.

Гордеев стоит по ту сторону. Ждет. Довольный, как сытый кот. Во рту зубочистка, которую он лениво перекатывает языком. За его спиной амбал.

Я наставляю пистолет прямо в лоб Гордееву. Рука не дрожит. Его человек даже не дергается.

— Не пойму, ты настолько глуп или настолько смел, чтобы заявляться ко мне в дом?

— Понимаю, время позднее, — тянет он, растягивая слова в своей бесячей, расслабленной манере. Словно никуда не торопится. Словно не его мозги сейчас разлетятся по моему крыльцу. — Но дело не терпит отлагательств. Я приехал за ней.

Его взгляд уходит куда-то за мою спину. Он кивает.

— За своей сестрой.

Оборачиваюсь.

На лестнице застыла Амалия.

Мир снова останавливается.

Его сестра.

Глава 41

Амалия

Я не видела брата столько лет… И по правде, еще бы столько же не видела. Ни на грамм не соскучилась. Нет того щемящего чувства в сердце, что возникает после разлуки с родным человеком. Ничего светлого. Одна тошнота при виде его нахальной рожи.

О, Антон, конечно, хорош собой. Слишком сладкий на мордашку. Каждая вторая на такое ведется. Только вот внутри одна сплошная гниль. Я знаю это лучше всех.

— Так я зайду?

Не дождавшись разрешения, пользуясь шоком Демьяна, который все еще держит их на мушке, он заходит в дом. Его охранник, кажется, Игорь, следом. Самоуверенные, наглые, чувствующие себя хозяевами положения в чужом доме.

Меня всю колотит от внутреннего холода. Сжимаю ладони в кулаки. Они ледяные, будто кровь перестала поступать