Хорошая и Хулиган со стажем - Алика Бауэр

Сама не замечаю, как делаю крошечные, медленные шаги по направлению к нему. Мне так тяжело идти. Будто к ногам привязаны мешки с песком. Из-за тихих слез, что катятся по щекам, я почти ничего не вижу. Мышцы скованные, тяжелые, легкие горят от нехватки воздуха. Нервы — словно в них впиваются тысячи иголочек, разом, везде.

Но я иду.

Потому что понимаю: я теряю его. Прямо сейчас. С каждой секундой этого молчания.

— Камера у продуктового магазинчика в километре от места аварии сняла хорошо лицо водителя, — комментирует Антон, и его голос звучит откуда-то издалека.

— Там не было никакой камеры, — голос Демьяна словно из могилы. Глухой, мертвый. Он не поднимает головы, его взгляд все еще прикован к фото.

— Была. Мои люди прибыли раньше, чем твои, и все уладили, — Антон поправляет воротник. — Не хотел, чтобы сестренка села.

Демьян поднимает на меня взгляд.

И я проваливаюсь.

В этот момент нет ничего, кроме его глаз. В них больше нет той теплоты, с которой он смотрел на меня сегодня. Нет нежности, с которой целовал. Нет обещаний, которые шептал. В них пустота. Выжженная земля. И в этой пустоте я вижу все, что он чувствует. Боль — острее ножа, раздирающая изнутри. Предательство — такое огромное и явное, что, кажется, его можно потрогать руками.

Я чувствую, как моя собственная боль накрывает меня с головой. Она не внутри, она везде. В каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом слоге его имени, которое я хочу крикнуть, но не могу. Страх липкий, холодный, ползущий под кожу. Не за себя. За нас. За то, что было. За то, что могло бы быть. Вина — огромная, размером с эту комнату, с этот дом, с эту ночь. Она душит меня, прижимает к полу, высасывает воздух.

Фотографии падают на пол.

— Ты знала? — Демьян смотрит мне прямо в глаза.

Слезы, боль, вина — все это сжимает горло так, что я не могу вдохнуть. Я сама себе не принадлежу. Я — комок оголенных нервов, дрожащий в центре этой комнаты.

— Дем, я…

— Ты. Знала. Или. Нет? — он чеканит каждое слово, и каждое из них — пощечина.

Я киваю. Раз. Другой. Третий.

— Я узнала недавно, клянусь тебе! — слова вырываются наружу вместе с рыданиями. — Дем, Дем, мне так жаль…

Делаю последний шаг к нему. Пытаюсь дотянуться. Он мне так нужен сейчас. Просто чтобы не упасть. Ледяными руками скольжу по его шее, по груди. Чувствую, как бьется его сердце. Слишком быстро, слишком сильно. Чувствую его тепло, которое еще минуту назад было моим домом.

— Просто слов таких нет, описать, как мне…

— Жаль? — он кричит. Впервые так. — Ты, блять, серьезно?!

Не могу перестать плакать. Слезы льются градом, заливают лицо, шею, его руки, которых я касаюсь. Но даже все слезы мира не способны смыть то, что я натворила. Я тот человек, по вине которого погибли его жена и дочка.

Я сидела за рулем той машины. Я.

— Я в жизни не чувствовала себя так… и конечно, если бы я могла повернуть время вспять, — захлебываюсь, задыхаюсь, но продолжаю цепляться за него, потому что если отпущу, упаду и не встану, — но я не могу…

— Наш договор, соглашение, — голос Демьяна звучит ровно, страшно ровно. — Он выполнен.

Замираю.

— Что?

— Ты можешь забирать свою сестру, — говорит он, глядя поверх моей головы на Антона. — И проваливайте, пока я не вызвал охрану.

— Демьян, нет! — кричу, но в тот же момент мужские руки хватают меня и тянут назад. Брыкаюсь, пытаюсь вырваться, но меня держат мертвой хваткой. — Ты не можешь со мной так поступить!

— Уходи, Амалия. Или как там тебя… — Демьян отворачивается. — Я не хочу тебя видеть.

Чужие руки впиваются в мои плечи, тянут к выходу. Я не понимаю до конца, что происходит. Я чувствую только, как меня отрывают от него, отрывают от моей жизни.

— Демьян! — ору так, что, кажется, лопаются голосовые связки. — Я люблю тебя! Демьян!

Он не оборачивается.

— Не отдавай меня ему! Только не ему! Пожалуйста, Дем! — я уже не вижу ничего. Перед глазами пульсирующая чернота. — Ты обещал! Ты, сукин сын, обещал мне!

Охранник брата скручивает меня и ведет к выходу. Тело слабое, ватное, не слушается. Я погибаю, находясь в сознании. Каждая клетка кричит, разрывается, умирает.

— И прекращай доставать моих людей, — бросает на прощание Антон Демьяну. — У тебя ничего не выгорит.

Я продолжаю кричать. Звать его. Каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждой частичкой души, которая остается там, на полу его гостиной, вместе с фотографиями.

— Демьян! Пожалуйста!

Мы выходим на улицу. Ночной зимний воздух бьет в лицо, но я ничего не чувствую. Сквозь панорамные окна я вижу его. Демьян стоит на том же месте, смотрит на фото, разбросанные по полу. Один. Совершенно один в этой огромной комнате.

А потом его ноги подкашиваются.

Он оседает на колени прямо на пол. Падает.

— Демьян! — мой крик исчезает в темноте.

Меня заталкивают в машину. Дверца захлопывается. И мир сжимается до размеров этого салона, до запаха кожи и чужого одеколона, до тихого смеха брата на переднем сиденье.

Я потеряла его.

Я потеряла все.

Глава 42

Жестоко…

Это очень жестоко.

Нельзя сказать точно, кто первый придумал пытки. Они широко применялись в Древнем Египте, Ассирии, Древней Греции, Древнем Риме и других античных государствах. Если только почитать о нескольких из них — кровь застынет в жилах.

Но не у меня.

«Стул ведьмы» или «груша» кажутся мне сейчас более гуманными по сравнению с тем, что для меня придумал брат.

Это другой дом. Не тот, в котором мы оба с ним выросли, где проходили наши дни рождения, поминки родителей. Но Антон, чертов псих, воссоздал точную копию моей спальни.

Я провожу подушечками пальцев по изголовью кровати. Точно… Четыре бороздки, что я оставила здесь, когда мне было лет пятнадцать. Помню, как царапала дерево ногтем, слушая, как в соседней комнате брат с кем-то ругался по телефону. Я злилась тогда на весь мир. Глупая девочка, которая не знала, что такое настоящая злость.

Он перевез из другого города не только мебель, но даже плакаты, что висели у меня на стене. Не поленился сохранить каждый розовый стикер с моими пометками. Он хранил это все. Годами.

Я снова в своей комнате. В своей тюрьме.

Все выглядит именно так, словно я не сбегала от брата-психопата. Словно не было тех чудесных четырех с половиной лет свободы. Словно Демьян —