Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

— Демьян, не надо, — Горошкина делает ко мне шаг, желая преградить путь и защитить сына, который вообще не вкуривает, что происходит. — демьян просто отпусти нас

— Я тебе сказал… Повторять не буду…

Я себя уже не контролирую. Грубо и без сантиментов я отпихиваю Горошкину в сторону. Она вскрикивает и отшатывается, хватаясь за перила крыльца

А затем мой кулак встречается с мягким, расслабленным животом Бориса. Удар выходит мощным, с доворотом. Я чувствую, как костяшки погружаются в дряблую плоть, но затем мышцы под одеждой и кожей всё же инстинктивно напрягаются, но поздно

Дарю Борису третий быстрый удар

Борис удивлённо кашляет и оседает на растрескавшийся асфальт. Его колени ударяются о землю с глухим стуком. Он хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и растерянно смотрит на меня

Он не ожидал моей агрессии

Я хватаю его за грязные, жирные волосы. Пальцы сжимаются, наматывая пряди. Вскидываю его бледное, безвольное лицо к себе. Он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу в его глазах того самого перепуганного цыплёнка, которого сотни раз видел в школе

— Своё «спасибо», — прерывисто выдыхаю я в лицо Бориса, — засунь себе в жопу. Да поглубже, мой дорогой

Я заглядываю в его испуганные, расширенные глаза и чеканю каждое слово

— И уясни одну очень важную вещь. Ты — ничтожество. Ты — никто. Ты ничего не стоишь в этом мире. И если ты подохнешь, сраная ты крыса, то всем будет на это всё равно

Я делаю паузу и говорю по слогам:

— Всем. Всё. Равно

Борис сглатывает. Его губы трясутся, по подбородку течёт струйка слюны

— И есть только один человек, который будет плакать и искать, где тебя закопали. И этот человек — твоя мать. Только она, — Я наклоняюсь ещё ближе, почти касаясь своим лбом его лба. — Для других ты ничего не значишь. Ты — ноль. Т ыпросто тупой кусок говна

Горошкина в стороне тяжело дышит, вцепившись пальцами в подол платья. Я вижу её боковым зрением — бледную, с расширенными глазами, с рассыпавшимися по плечам волосами. На меня она не кидается. Просто смотрит на меня с отчаянной материнской ненавистью, но не вмешивается

Неужели эта курица-наседка понимает, что Борис должен услышать все эти слова

— И больше никто твою жопу защищать не будет, — я расплываюсь в улыбке. — Никто

Ветер треплет волосы, холодит разгорячённое лицо. Я чувствую, как пульс бьётся в висках

— И если твоя мамуля опять с дуру явится ко мне в слезах и попросит у меня помощи, то я самолично тебе оторву голову, — я делаю паузу и улыбаюсь ещё шире. — Перевяжу её бантиком и вручу твоей маме

— Этого не повторится, — невнятно говорит Борис разбитыми губами

Я отпускаю его волосы и бью в последний раз в челюсть. Удар выходит хлёстким, точным. Голова Бориса дёргается в сторону, и с кряхтением он падает на асфальт. Слышу, как он сплёвывает кровавую слюну на серый бетон

Совсем придурка нежалко. Заслужил каждый мой удар

Я медленно разворачиваюсь к Горошкиной. Спокойно и неторопливо правляю ворот рубашки. Раскатываю рукава и достаю запонки из кармана

Поднимаю на Горошкину взгляд

— Ты ведь мог обойтись без всего этого, — хрипло шепчет она. —

— Мог. Разумеется, мог, — я вдеваю запонки в петли манжет. С тихим щелчком застёгиваю их

Мой взгляд скользит по её лицу и отмечает морщинки в уголках глаз, дрожащие губы, покрасневший нос:

— Но так неинтересно

Прищуриваюсь. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как в её глазах вспыхивает знакомая мне со школы ненависть

— Ты чудовище, — говорит она

— Ты повторяешься, Емельянова. Придумай уже что-нибудь новенькое. Удиви меня, в конце концов

Я расплываюсь в улыбке и делаю к ней несколько бесшумных шагов. Горошкина стоит неподвижно, только пальцы сильнее сжимают подол платья

— И я не просто чудовище, я ещё и твой босс, — говорю я и прищуриваюсь. — И теперь у меня есть к тебе разговор, как к главному специалисту по документообороту

Она замирает. Перестаёт дышать. Понимает, к чему я сейчас клоню

Осознаёт, что дело пахнет керосином

Я подхожу ближе. Касаюсь её подбородка двумя пальцами. Кожа тёплая, влажная от слёз. Поднимаю её лицо к себе. Заставляю смотреть мне в глаза

— Всё же быть тебе руководителем отдела, — хмыкаю я. — Поздравляю с повышением

Она не отвечает. Только смотрит на меня, и в её взгляде столько боли, столько отчаяния, столько бессильной ярости, что мне становится весело и смешно

Как в школе

— Будем вместе с тобой отстирывать портянки Таранова, — я улыбаюсь шире, наслаждаясь её реакцией

Её глаза расширяются. Губы вздрагивают. Она наконец-то окончательно понимает, что будет напрямую участвовать в схеме отмывания денег Таранова. Что она теперь — соучастница. Что у неё нет выбора

И что никуда я её не отпущу

— Ты же не думала, — я вглядываюсь в её разочарованные, полные ужаса глаза, — что я буду рыцарем на белом коне, который бесстрашно прыгнет в яму с дерьмом ради того, кого ты не сумела нормально воспитать? Вместе будем купаться в одной яме, Емельянова. Вместе.

— Демьян..

— А то ты уже намылилась удочки сворачивать, да? — прищуриваюсь

По взгляду понимаю, что да, она планировала после этой ночи уволиться. Сбежать. Исчезнуть. Скрыться, как крыса с тонущего корабля

Я опять в ней разочарован

— Не выйдет, Емельянова, — цыкаю я. — Не держи меня за идиота и лоха, которого можно поиметь

Я отпускаю её подбородок и делаю шаг назад. Разворачиваюсь к машине. Бросаю последний взгляд на Бориса — тот всё ещё сидит на асфальте. Он ощупывает челюсть и вновь сплёвывает на асфальт

— Я полицию сейчас вызову! — орёт бабулька с третьего этажа

— А я сейчас к тебе поднимусь, старая карга, — оглядываюсь, — и до полиции ты, моя хорошая, не доживёшь! Меня в кутузку заберут, а тебя в морг, падла морщинистая! Как же вы меня достали маразматики старые!

Бабка замолкает, а вальяжно обхожу машину и в последний раз кидаю на Горошкину взгляд:

— Зато у твоего сыночка нет долгов и проблем, — скалюсь в улыбке. — Пусть живёт теперь с осознанием того, что затянул мать