Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

Мать вашу! Я обиделся за то, что мне не сказали спасибо!

Какое позорище

— Думаешь, что надо было отправить Горошинку в архив, а под стол? — хмыкает Митяй

— Я ненавижу тебя, — цежу сквозь зубы

— Я глас твоей совести, — Митя й смеётся

— Почему так поздно?

— Что именно?

— Почему, например, ты в школе не был рядом? С класса седьмого?

— В школе ты бы меня по расписанию мутузил, — Митяй вздыхает. — Я был тихим, толстым отличником, который дома плакал из-за четверок, а бабушка, чтобы его успокоить лепила ему пельмешки и жарила чебуреки

— Врёшь ты всё, — сердито заявляю я

— Не вру, — Митяй качает головой. — Я был хитрым мальчиком. Специально получал четвёрки, потом специально плакал и бабушка меня жалела. Так что… нет. Мы бы с тобой не дружили. Ты же резкий-дерзкий хулиган с опасным папулей, а я… толстячок-хомячок с милой доброй бабушкой. И, кстати, я таких как ты серьезно подставлял периодически

— Это как?

— В тихую стравливал придурков, как ты, — Митяй зловеще прищуривается, — подставлял перед учителями, директором и другими одноклассниками. Ел бабушкины пирожки и смотрел из окна на очередную драку двух альфачей. И хихикал. Иногда сам получал, когда был неосторожным

— Что ты за монстр, Митяй? — хмыкаю я

— Главный интриган школы номер семь города Владимир, — Митяй расплывается в улыбке. — И можно я не буду называть все мои обидные клички? Мне ещё больно о них вспоминать. У каждого свои школьные травмы

Расслабляюсь в кресле. Я без понятия как, но Митяй умеет меня успокоить и вернуть в миролюбивое настроение

— Ладно, — бью ладонями по подлокотникам и поднимаюсь. — Пойду проверю мою секретаршу. Она там, наверное, соскучилась. Пусть успокоит моего скакуна

— Лишь бы твой скакун по пути не завёл случайно в архив, — Митяй улыбается

— Ой завали хлеборезку, Митя. Ты тут всего час, а меня уже всего задолбал

Отмахиваюсь от моего нового финдиректора, выхожу из переговорной

Иду по привычному маршруту

Коридор, лифтовая площадка, лифт, опять коридор. С кем-то мимходом здороваюсь, кому-то просто киваю. Заворачиваю в новый коридор и…

Останавливаюсь перед неприметной дверью с табличкой “Архив”

— Да твою ж дивизию, — смотрю я на табличку, а после нескольких секунд матов про себя я разворачиваюсь и хочу уйти, но слышу за дверью тихий голос Горошкиной

Она поёт

Слов не могу разобрать, потому что поёт тихо

Я шумно выдыхаю, и оглядываюсь на дверь

Мне же теперь любопытно, что она там мурлыкает себе под нос и я не смогу взять и уйти

Зачем я стал генеральным директором в этой шарашке, если не имею право зайти в архив?

Это теперь мой архив и я, где хочу, там гуляю. Возвращаюсь к двери, которую бесшумно приоткрываю, и захожу внутрь.

Глава 44. Застукала

* Демьян *

Иду между стеллажей под тусклым светом люминесцентных ламп

Они заставлены архивными коробами и массивными папками.

Я прячусь за одним из стеллажей

Вот так же и в школе я скрывался между книжными полками в библиотеке, когда Горошкина туда заходила. Сидел тихо, слушал, как она шелестит страницами, и почти не дышал, а она и не знала, что за ней наблюдают

Заглядываю в щель между коробками на полке. Подсматриваю, как жалкий и трусливый извращенец.

Горошкина стоит ко мне спиной в следующем ряду. Голова с аккуратным пучком на затылке немного запрокинута, открывая изгиб шеи. Боже, какая она тонкая и беззащитная… У меня сводит челюсти до боли, а перед глазами — только эта нежный изгиб, это безмолвное приглашение, которого она не даёт…

Я сжимаю кулаки и прячу руки в карманы брюк. Ещё секунда, и я начну крушить эти полки, лишь бы добраться до неё.

— Держи мою руку, не отпускай

Тихий, мелодичный шёпот вибрирует в тишине архива и бьет мне прямо в солнечное сплетение, вызывая почти физическую муку.

Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с такой силой, что я чувствую пульсацию в висках, под челюстью, на шее.

Дико и невыносимо мне сейчас, но… в то же время сладка наблюдать за Горошкиной, которая думает, что она одна в архиве и что ей тут безопасно

По позвоночнику пробегает дрожь от затылка, между лопаток, и уходит куда-то в копчик, оставляя после себя огненный след.

Сглатываю вязкую, горькую слюну

— В ночь тёмную не отпускай

Горошкина вытягивает с полки огромную папку-регистратор. Изучает корешок, проводит пальцем по надписи с датой.

Я завидую мёртвому картону. Она его трогает, а не меня! Не меня!

Она откладывает папку на передвижной столик. А я вновь перевожу взгляд на её затылок, на её безупречный, тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди. Это сводит меня с ума.

Хочется подойти сзади, вытащить все шпильки, рассыпать эти чёртовы волосы и запустить в них пальцы. Сжать, намотать на кулак, вдохнуть запах…

Дрожь спускается ниже. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мышцы живота напряжены, и горячее тугое желание концентрируется под ширинкой.

— Будь моим сном

Она вытягивает вторую папку. Её тихий, печальный и какой-то обречённый голос плывет между стеллажей, обволакивая меня, проникая под кожу. Отравляет меня безумием

— А я твоей явью…

Я закрываю глаза на секунду и вижу перед собой себя шестнадцатилетнего, который сидит в библиотеке, зажмурившись, и слушает, как она шёпотом читает вслух.

Про сранный дуб в “Война и мир” Толстого, а я запоминал каждое слово.

И дубы эти… каждый раз, как заноза, напоминали о Горошкиной и моей подростковой слабости. О моей проклятой уязвимости, которая никуда не делась

Воздух тогда в библиотеке казался раскалённым, а глупая Горошкина и не знала, что что я задыхаюсь в трёх метрах от неё. Это была сладкая, стыдная пытка

Однажды меня между полками застукала библиотекарша, но я так посмотрел на неё, что она тихо ушла и предпочла сделать вид, что не видела меня

Открываю глаза

Горошкина делает шаг в сторону. Её пальцы пробегают по корешкам папок. Сглатываю. А если бы эти пальцы коснулись меня?.. Аж в глазах темнеет. Я почти теряю равновесие

— Пусть звёзды горят, как осколки

Мощная волна поднимается из живота, растекается по груди, по плечам, по шее. На моём лбу проступила