Песочный замок для графини на мели - Люсия Веденская

В любой другой ситуации после такого разговора нормальные люди либо кричат, либо падают в обморок, либо пытаются сжечь тебя на всякий случай.

Инспектор Блейквелл, к счастью, оказался человеком куда более утомленным жизнью.

Он первым отвел взгляд к морю.

— Мне, вероятно, следует задать еще множество вопросов, — произнес он после паузы.

— Вероятно.

— И я даже не уверен, существуют ли для подобных случаев официальные инструкции.

Я невольно фыркнула.

— Если найдете раздел “что делать, если графиня внезапно оказалась русалкой”, обязательно дайте почитать.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

Но усталость в его лице никуда не исчезла.

Скорее наоборот — стала очевиднее.

Потому что сейчас передо мной стоял не просто инспектор городской службы, а человек, вся жизнь которого, вероятно, держалась на очень простой логике: у любого события есть причина, у любого преступления — объяснение, а у мира в целом имеются понятные правила.

И сегодня ночью море довольно бесцеремонно эти правила сломало.

Он медленно кивнул собственным мыслям.

— Мне нужно все это обдумать, — сказал он честно.

Я опустила взгляд.

— Понимаю.

— И, полагаю, вам тоже.

Я тихо усмехнулась.

— Поверьте, инспектор, мысль “я морское существо” тоже не укладывается в голове за один вечер.

Ветер снова ударил со стороны воды. Я плотнее запахнула пальто, чувствуя, как мокрая ткань рубашки неприятно холодит кожу.

Инспектор заметил это сразу.

— Вам действительно пора в дом.

— Да, иначе велик шанс, что я переживу мистическое превращение, а потом умру от банальной простуды. Будет очень обидно.

Он покачал головой, будто до сих пор не решил, раздражает его моя привычка шутить или, наоборот, помогает не сойти с ума.

Потом вдруг стал серьезнее.

— Леди Сэндклифф.

Я подняла голову.

— Пока что… — он чуть помедлил, подбирая слова, — все, что я увидел сегодня ночью, останется между нами.

У меня внутри неожиданно потеплело.

Сильно.

Почти болезненно.

Потому что только сейчас я окончательно поняла: он мог бы испугаться. Мог бы рассказать. Мог бы превратить меня в местную легенду уже к завтрашнему утру.

Но не сделал этого.

Я медленно кивнула.

— Спасибо.

Он ничего не ответил.

Только слегка коснулся пальцами края шляпы — почти незаметный жест — и начал подниматься по лестнице обратно к особняку.

Фонарь постепенно удалялся вверх, золотой свет становился все меньше, пока наконец не растворился среди темных камней и ночного ветра.

И только тогда я поняла, что снова осталась одна.

Я медленно опустилась на холодный валун у воды и посмотрела на море.

Теперь оно казалось другим.

Не менее опасным.

Не менее огромным.

Но… ближе.

Словно между нами исчезла какая-то старая граница, о существовании которой я раньше даже не подозревала.

Волны лениво накатывали на берег, пена серебрилась под луной, а где-то глубоко под темной водой двигалось нечто древнее и живое, частью чего я теперь, похоже, действительно стала.

Я обхватила колени руками и тяжело выдохнула.

— Ну что ж, Аня, — пробормотала себе под нос. — Кажется, тебе тоже многое предстоит переварить.

Море тихо зашумело в ответ.

И почему-то именно сейчас этот звук больше не казался чужим.

Глава 24. Ничему жизнь не учит

Глава 24. Ничему жизнь не учит

После той ночи инспектор Блейквелл исчез.

Не в драматичном смысле, конечно. Никто не объявлял его пропавшим, не находил таинственных следов у берега и не шептался на кухне о заговоре морских духов. Он просто… перестал приезжать.

И я неожиданно часто ловила себя на том, что замечаю это.

Сначала — мимоходом.

Потом все чаще.

Каждый раз, когда у ворот останавливался экипаж, я невольно поднимала голову от бумаг. Каждый раз, когда кто-то из слуг говорил «человек из города», внутри что-то коротко вздрагивало.

А потом я неизменно чувствовала себя идиоткой.

Потому что у инспектора вообще-то была работа. Настоящая. С преступлениями, бумагами и живыми людьми, которые не превращаются по ночам в морских существ.

Да и что он должен был делать после увиденного? Приходить на чай и обсуждать хвост?

Хотя, если честно, мне этого почти хотелось.

Эта мысль раздражала особенно сильно.

Поэтому я с удвоенным упрямством ушла в работу.

Стройка продолжалась с утра до вечера. Берег постепенно переставал выглядеть местом, где удобно только умирать при трагических обстоятельствах. Рабочие укрепляли лестницу, устанавливали первые навесы, возились с деревянными настилами. В доме тоже все менялось: часть комнат уже начали приводить в порядок для будущих постояльцев, в столовой чинили мебель, а в бывшей музыкальной гостиной наконец-то ожило пианино.

Правда, ожило оно весьма нервно.

По утрам из комнаты теперь доносились звуки, напоминающие драку очень эмоциональных чаек.

Но даже это казалось прогрессом.

Я почти начала верить, что все действительно получится.

А потом однажды вечером снова услышала в коридоре тяжелые шаги.

И внутри мгновенно все похолодело.

Потому что некоторые звуки невозможно перепутать. Особенно если они уже однажды предшествовали попытке твоего убийства.

Я резко подняла голову от бумаг.

За дверью послышались голоса.

Мужские.

Чужие.

Слишком громкие для этого дома.

А потом дверь спальни распахнулась без стука.

Ну конечно.

Опять спальня.

Видимо, у местных головорезов существовала какая-то личная неприязнь к моему чувству уединения.

Первым вошел тот самый мужчина.

Безупречно одетый, спокойный, с той пугающей вежливостью, которая всегда ощущается опаснее открытой агрессии. Темное пальто сидело на нем идеально, перчатки были безукоризненно чистыми, а выражение лица оставалось почти дружелюбным.

Сзади уже привычно маячили двое его громил.

Я медленно поднялась из кресла.

Сердце забилось быстрее.

Но страха почему-то было меньше, чем в прошлый раз.

Возможно, потому что теперь я хотя бы знала: море на моей стороне.

— Какая неожиданная встреча, — произнесла я максимально ровно. — Вы, я смотрю, снова предпочитаете входить через дверь, а не сразу через окно.

Мужчина внимательно посмотрел на меня.

И едва заметно улыбнулся.

— А вы, леди Сэндклифф, оказались куда живучее, чем я предполагал.

Вот теперь в комнате действительно стало холодно.

Мужчина прошел в комнату так спокойно, будто явился с дружеским визитом, а не после неудачной попытки моего убийства. Его люди остались у двери — массивные, молчаливые, с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, привыкших сначала ломать чужие кости, а уже потом задавать вопросы.

Я невольно отметила, что в этот раз они хотя бы не хватались сразу за меня руками.

Прогресс.

— Должен признать, — продолжил он ровным голосом, — известие о