Спорим? Будешь моей - Дарья Белова

Глава 30. Артем

Глава 30. Артем

— Кто такой Артемий Жданов? — Мирра разворачивается ко мне полубоком и выжидательно смотрит.

Я укладываюсь на спину, когда камни один за одним врезаются в кожу. Взгляд перебрасываю на ночное небо.

Никогда и никому о себе не рассказывал. Считаю это какой-то необязательной частью знакомства и вообще общения. Да и как объяснить, кто такой — сын Жданова?

Вряд ли кто-то рассчитывает услышать приятный, наполненный счастливыми воспоминаниями рассказ. Все хотят услышать тайны, интриги, что-то чернушное, гадкое. Я же Жданов! Но таким… не делятся.

— А каким видишь меня ты? — подложив руку под голову, спрашиваю.

Мирра в одном моем пиджаке выглядит сейчас невинно, но чертовски соблазнительно. Ее платье мокрой тряпкой полощется на берегу. Сомневаюсь, что она захочет его надевать. Да и я не позволю. Платье, подаренное каким-то парнем?! Пф-ф-ф, ни за что!

— Загадочным, — отвечает, чуть призадумавшись.

— Так себе, — морщусь. — Я думал, ты скажешь «классным».

— Ты не классный, Артемий Жданов, — возводит глаза к небу и чуть ли не цыкает, — если тебе не нравится слово «загадочный», тогда «таинственный».

— Мутный, — предлагаю свою версию и делаю длинный расслабленный выдох.

Мир улыбается, а я нахожу ее улыбку очаровательной. И она согласна с моей версией. Сам чуть улыбаюсь.

Это наш первый непринужденный разговор вне стен Академии, моего дома, ее, да и в целом сейчас оговоренные и придуманные рамки точно спали.

Ненадолго.

Интересно, если бы я не застал ее тогда в переулке, когда она примеряла на себя роль безумной фурии, помешался бы ли я на ней, встреться мы в других обстоятельствах?

— Да, мутный… — смеется, обнажая белоснежные зубки.

— Я всегда таким был. Закрытым, что ли, — хмурюсь. Слова сами срываются с губ. — Жизнь сына Жданова всегда в потенциальной опасности. Нет, за нами не охотятся, не крадут за выкуп, но мы всегда на виду, представляем важную фамилию. Поэтому нас учили все свои мысли и эмоции скрывать.

— У тебя не всегда получалось, так? — морщит свой очаровательный носик.

Расследование таинственного штаба Колибри. Помню.

Сознаться сейчас — признать себя слабым. Ведь, по сути, мое неумение держать себя в руках и свои чувства под замком — это слабость. Но я смотрю на Мирру, которой и правда интересно, и неловко киваю.

Брат точно бы закатил глаза при виде такого Артема.

— Когда сильно задевают или рушится что-то, что я очень долго строил, то да — периодами накрывает.

— Ты псих, Жданов, — заливисто смеется.

Скажи это кто-то другой, ему бы влетело, а девушку я бы мигом поставил на место. Жестким словом. Сейчас у меня такое ощущение, что я позволяю Мирре Бирн чуть больше, чем мне того хотелось бы. Этого уже явно нет в сценарии и моем плане.

Смотрю по сторонам. Не хочу, чтобы у нас были свидетели. В прошлый раз меня забрали с пляжа, не с этого, но это значит, что за мной могут следить.

Тихо. Темно. На первый взгляд — никого.

— А что твои родители? — опускает она взгляд. Голос звучит тише, робче.

Внутренности сжимаются и собираются в один тугой комок в животе. Меня начинает бить мелкая дрожь от ночной прохлады, хотя ранее она будто бы меня не касалась.

— Отца я сам почти не знаю. Как человека. Закрытый, всегда сосредоточенный, хитрый. От него бесполезно что-то утаивать. Он холодный и расчетливый бизнесмен. И я сомневаюсь, что у него есть сердце и душа.

«А у тебя они есть, Артем?» — задаю вопрос сам себе и кошусь на Мирру. Ее задумчивый взгляд скользит по моим синякам.

— Мама? — спрашивает с надрывом.

Веду плечом и всеми силами пытаюсь изобразить равнодушие. До этого сказанного слова так и было. А сейчас у меня мурашки ползут по спине.

Эта проклятая ночь вытягивает из меня все чувства…

— Я ее почти не помню. Она рано умерла.

— Писали, что твой отец может быть причастен к этому делу, — она смущенно отворачивается. Не хочется думать, что она боится моей реакции. Тема и правда не из моих любимых — в прессе ее как только не полоскали.

— Если честно, я не знаю. Маму он никогда не любил, но мне трудно представить, что он вдруг решил от нее избавиться. Отец сложный тип, но он не убийца, — слова произносятся легче, чем я рассчитывал.

Вижу, как Мирра начинает дрожать. Направление ветра сменилось, а мы еще и мокрые. Подталкиваю девушку, и мы поднимаемся. Я натягиваю джинсы, футболку отдаю Мирре, сверху заставляю надеть пиджак. Голыми только остаются ее ноги — длинные, молочного цвета, аккуратные.

— У меня тоже очень сложный отец, — говорит вдруг.

Моя рука застывает, когда я складываю плед.

Половину из того, что Мирра готовится мне рассказать, я уже знаю. Год я копал информацию, следил за ней и ее семьей. А еще у нее есть таинственный друг по переписке. С ним она тоже время от времени делилась — затрагивала тему семьи, а потом сто раз извинялась и просила забыть.

Одиночество бывает невыносимым и ты срываешься.

Какая-то ревность начала зарождаться к этомувампиренышу.

Поэтому сейчас и не останавливаю.

Ночью и правда раскрывается больше секретов, что хочется.

— И любовь ему незнакома. Если я скажу, что никогда его не любила, даже ненавижу, я буду считаться плохим человеком? — упрямо смотрит, вздернув носик и скрестив руки на груди.

Мой пиджак ей сильно велик. Мирра смотрится в нем мило, но смешно.

— Ты не плохой человек, — говорю, подавляя в себе улыбку.

— А маму? Ты сказал, что свою ты не помнишь. Не поверишь, я свою почти тоже. То есть какие-то события, праздники, в целом ее присутствие в моей жизни — да, а вот материнскую поддержку и тепло — нет.

Мирра продолжает ступать по камням, пробираясь к выходу с пляжа. Я останавливаюсь, смотря ей в спину. Что-то в груди трескается, и я словно чувствую ее… боль. Понимаю.

Это пугает и настораживает. Накрывает ощущение, что все катится не туда, куда нужно, бьет по голове как проливной дождь.

— Когда начала прогрессировать ее болезнь, мама перестала меня узнать. Руслана помнила, а меня нет! Я с тех пор очень боюсь.

— Чего?

Внимательным взглядом прохожусь по будто бы измученному лицу Мирры.