Поворот ненависти - Рамона Анка

Мой голос гремит по пустым коридорам, как гром посреди пустоты.

Мелисса на секунду открывает глаза.

— Джун…

Я подбегаю к ней, и меня бросает в дрожь: её веки опухли и покраснели.

— Кто это был, Мел? — шепчу я, крепко прижимая её к себе, пока ужас вцепляется мне в горло ледяной хваткой, готовой задушить.

Мелисса, дрожа, сглатывает.

— Отец Тревора.

И в этот миг моё сердце перестает биться. Я чувствую, как оно останавливается.

— Нет.

Это всё, что я могу выдавить из себя.

Мир рушится на меня.

В ушах звенит.

Мышцы бьют мелкой дрожью.

Ногти впиваются в ладони.

— Отец Тревора, — бормочу я, не веря своим ушам. — Он забрал детей.

Я сгибаюсь пополам, вцепившись в дрожащую фигуру Мелиссы. Пол словно сам несется мне навстречу.

Я не дышу.

Я не думаю.

Я не живу.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — скулю я.

Руки закрывают лицо.

Сердце в горле.

Зачем, зачем он их взял?

— Он сказал, что ни один Марроу не уходит от своей крови, — всхлипывает Мелисса. — Джун, я пыталась их остановить.

Я крепко обнимаю её, мои слезы смешиваются с её слезами.

Черт.

Этот человек поверил, что это дети Тревора.

Кровь от его крови.

Да и что еще могло заставить парня бросить свою семью в одночасье, без тени сомнения?

— Где они?

Мой голос отдается эхом в пустом коридоре, разбивается о стены и возвращается назад болезненным отзвуком.

Дверь распахивается.

Влетает Тревор.

За ним — Томас.

Их взгляды падают на пустые одеяла.

На меня.

На Мелиссу на полу в моих руках.

На всё это.

Тревор бледнеет.

— Джун… Джун, где дети?

Я смотрю на него.

И не вижу его лица.

Вижу только пустоту.

Вижу только похищение.

Вижу только страх.

— Твой отец их забрал.

Его лицо меняется. Его взгляд надломленно падает в пол.

— Что? Почему? — шепчет он.

— Кровь Марроу принадлежит Марроу, — рычу я сквозь стиснутые зубы.

Томас сжимает кулаки.

Тревор делает шаг назад, будто я в него выстрелила.

— Нет, — говорит он.

И это не просто отрицание. Это не недоверчивый отказ верить. Он подозревал, он знал, что это могло случиться.

— Джун…

Его глаза наполняются таким страхом, какого я никогда у него не видела.

— Он забрал наших малышей, — моя душа разрывается, а каждое повторение делает всё происходящее еще более реальным. — Он забрал моих детей.

И в этот момент, в то самое мгновение, когда мы все трое перестаем дышать, я знаю только одно. Если с ними что-то случится, если к моим детям прикоснутся хотя бы лепестком розы, если этот ублюдок хоть пальцем их тронет — никто больше не спасет нас от того, во что мы превратимся.

От того, во что превращусь я.

29

Я больше не чувствую рук. Я не чувствую плеч. Я вообще ничего не чувствую.

Это как если бы кто-то внутри меня щелкнул выключателем и оставил только шум крови в ушах.

Джун смотрит на меня.

Но я не вижу её по-настоящему.

Я вижу только фразу, которую она швырнула в меня, как пулю: «Кровь Марроу принадлежит Марроу».

Она бьет меня в лицо, в грудь, в живот.

Я знал, что рано или поздно он дотянется до того, что я люблю.

Я знал, что этот человек, этот подонок, эта тень, которая растила меня на побоях и молчании, рано или поздно уничтожит что-то моё.

Но я не думал, я и представить не мог, что это будут эти дети.

Ноги подкашиваются.

Я сгибаюсь.

Я опускаюсь на колени на этот пол, как тот, кто проиграл войну.

Пытаюсь глотнуть воздуха и не нахожу его.

Руки в волосах.

Сердце разрывается на куски.

Томас делает шаг ко мне, но замирает.

Он не знает, коснуться ли меня или дать мне упасть.

И правильно делает.

Потому что я и сам не знаю, на что способен, если кто-то меня тронет.

Джун смотрит на меня.

Она уничтожена.

Она сломлена.

И я — то дерьмо, которое втянуло её в это.

Потому что во всём этом виноват только я.

— Тревор… — говорит она тихо.

Я не могу на неё смотреть.

Если посмотрю — умру.

Если посмотрю — сам себя прикончу.

— Он не должен был… — шепчу я. — Не должен был их трогать…

Я сгибаюсь еще сильнее.

Мой лоб касается пола, мне не хватает кислорода.

Каждый вдох ломает ребра.

— Это мои…

У меня нет голоса, чтобы закончить фразу. Мои дети. Мои малыши. Моя семья.

Я должен был их защитить.

Я должен был это предотвратить.

Я должен был быть лучше него.

А вместо этого во мне та же самая гнилая кровь.

Пальцы Томаса касаются моего плеча — крепко, уверенно.

— Тревор.

Я отпрядываю, как раненый зверь.

Я не справляюсь.

Мне не нужно утешение.

Мне не нужна жалость.

Мне нужна кровь.

Мне нужна месть.

Я хочу видеть своего отца на коленях, с перерезанным горлом и ножом, кромсающим его плоть.

Я бью кулаком в стену.

Костяшки лопаются, я чувствую, как течет