Поворот ненависти - Рамона Анка

Сейчас. Сейчас. Сейчас.

— Томас… — шепчет Джун. — Забирай их.

И я это делаю.

Резко выворачиваю руль.

Наша машина врезается в бок внедорожника этого ублюдка.

Скрежет металла.

Охота заканчивается здесь.

31

Я открываю глаза и вижу, что внедорожник превратился в груду лома. Дверь смята, металл исцарапан, мотор хрипит, как раненое животное.

Я не жду, пока Томас придет в себя. Не жду Джун. Я не жду никого.

Бегу.

Лечу.

В ушах звенит. Кровь пульсирует в висках.

Дети там, внутри. Я рву на себя дверь, но она не поддается. Вкладываю всю силу и, наконец, вырываю её с мясом. Пальцы изрезаны, кожа лопается — мне плевать.

Малыши в самодельных автокреслах: они не спят, они напуганы, лица мокрые от слез.

— Тише, тише, маленькие мои. Я здесь, — голос срывается. Когда я подхватываю их, я чувствую их дыхание у себя на шее. Грудь будто разрывает изнутри. Больно. Живая боль. Настоящая. — Я отвезу вас домой, отвезу к маме.

И тут я слышу это. Металлический щелчок.

Он у меня за спиной.

Самый знакомый звук из моего прошлого.

— Обернись, Тревор.

Я замираю. Позвоночник леденеет. Я знаю, что это он. Мой отец.

Он стоит там и дышит так, будто имеет полное право здесь быть, право забрать детей, право превращать мое детство в гребаный ад. Будто он думает, что может забрать нас всех троих домой.

Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Это те же глаза, что я вижу в зеркале с самого рождения. Но в его глазах нет ничего. Ничего, кроме безумия.

— Это мои внуки, — говорит он. — Я забираю их с собой.

— Нет, — это слово вырывается из самой души. Это не отказ. Это приговор.

Я прижимаю близнецов крепче. Он делает то же самое с пистолетом.

— Ты всегда был дерьмовым сыном, — выплевывает он. — Теперь будешь дерьмовым отцом.

Ярость поднимается из желудка, как яд. Но я не шевелюсь. Не могу. Если я дернусь, я могу навредить детям.

— Не подходи, — шепчу я.

Он улыбается. И стреляет. Вспышка. Гром. Пуля входит в моё левое плечо. Плоть горит. Мир содрогается. Дети кричат.

Черт, этот грохот выстрела, должно быть, показался им ужасающим.

Ярость продолжает кипеть в венах, как желчь. Но я не падаю. Я не могу упасть. Я никогда не упаду перед ним.

— Ты их не тронешь, — рычу я, стискивая зубы. Боль — это взрыв, но она меня не остановит. Я упираюсь в машину, разворачиваюсь всем телом, чтобы закрыть собой малышей. Он наступает.

— Тревор, позволь дедушке…

— Ты им не дед! — мой голос превращается в рев. Нет даже смысла говорить ему, что они не мои биологически. Он всё равно получил, что хотел: взбесил меня. — Ты просто человек, которым я всю жизнь старался не стать.

Он снова наводит пистолет. Но на этот раз не успевает выстрелить. На него обрушивается тень.

Томас.

Резкий удар. Глухой крик. Пистолет отлетает в сторону. Мой отец падает на колени. Руки на ребрах, дыхание сперто.

Томас придавливает его коленом к земле, вминая в грязь.

— Ты больше никого не тронешь, — шепчет он с леденящим спокойствием, которое страшнее любого насилия. Он оборачивается ко мне. Дети плачут, уткнувшись мне в шею. Кровь стекает по руке. Зрение плывет. Но я стою на ногах.

Подбегает Джун. Её голос срывается, когда она видит нас.

— Тревор… Тревор, нет…

— Я в порядке, — бормочу я, прислоняясь лбом к её лбу. — С ними всё хорошо.

Она берет моё лицо в ладони. Её слезы падают на щеки детей.

— Ты их защитил.

— Я же говорил. Ради тебя, ради них — я сделаю что угодно.

И пока Томас удерживает моего отца в грязи, я понимаю одно: я не тот человек, которого он растил. Я тот человек, который его уничтожил.

Как раз когда я собираюсь подняться, игнорируя боль во всем теле, Хантер Марроу вырывается из хватки Томаса и скрывается в лесу. Мы могли бы погнаться за ним, но того, что Александр и Амелия снова с нами, пока достаточно.

— Приказать им начать охоту? — очевидно, Томас имеет в виду Майка и Конрада.

— Нет, я уверен, что он вернется, и вот тогда ему уже не спастись.

32

В него попали — только это я осознаю, когда толстовка Тревора пропитывается алой кровью. Он дрожит, хоть и пытается это скрыть.

Он сильный, непоколебимый.

Он угрожает смертью сбежавшему отцу, но я-то вижу. Он сдается.

Он передает детей Томасу и оседает на землю. «Тревор...» — шепчу я. Но он меня не слышит. Рана на плече слишком сильно кровоточит, ткань насквозь промокла — красная, горячая. Слишком горячая.

— Томас! — кричу я. — Он теряет кровь!

Томас отводит взгляд от того места, где скрылся отец Тревора.

Он видит. Он понимает. Его глаза превращаются в сталь.

Я подхожу к Тревору и глажу его по щеке, пока он смотрит на меня угасающим взглядом.

— Джун... — едва выговаривает он. — Не... не оставляй их... — он указывает на детей. У него начинается бред.

— Не оставлю, — клянусь я, забирая Александра и Амелию у Томаса и поднося их к нему.

Он умудряется погладить их, едва заметно кивает. Улыбается.

А потом его пальцы соскальзывают в грязь, и веки смыкаются.

И я кричу.

Мир исчезает. Снег, машины, Томас, дыхание детей, которые плачут вместе со мной, чувствуя мои вопли. Все рушится.

Томас подходит ближе и осматривает его.

— Он потерял слишком много