Поворот ненависти - Рамона Анка

Конрад сбегает вниз. Майк открывает заднюю дверь их внедорожника, который, в отличие от нашего, остался цел. Майк прижимает телефон к уху — вызывает скорую, кого-то из «своих», кто не задает вопросов.

Надеюсь, кого-то очень быстрого.

— Давай! Живо! — Томас поднимает его так, будто он легче ветра, но я вижу, как дрожат его руки. Это не от тяжести. Это страх. Настоящий страх.

Проходят секунды, минуты.

Лицо Тревора становится всё бледнее, он так и не пришел в сознание.

Приезжает белый фургон — их скорая. Двери распахиваются, из машины выбегают люди в черном.

Его укладывают на носилки. Парамедики окружают его. Один прижимает марлю к ране. Другой готовит капельницу. Еще один проверяет дыхание.

— Тахикардия... давление падает...

— Плохо, — бормочет кто-то. — Совсем плохо.

Я стою там. Неподвижно. Разбитая вдребезги. С моими детьми, прижатыми к груди. И не могу пошевелиться.

Всё мое тело парализовано. Я будто тону стоя.

— Нужно ввести седативное! — орет парамедик. — Если он впадет в шок, мы его потеряем!

— Нет! Нет! — кричу я, теряя голос. — Он должен...

— Джун, — говорит Томас, кладя руку мне на плечо. — Дай им его спасти.

Но я не хочу его отпускать. Не хочу. Не могу. Тревор — моя опора. Если упадет он, рухнем мы все.

Неделю спустя

Во всей этой кутерьме пуля сместилась. Она прошла из плеча вниз — ровно настолько, чтобы задеть подмышечную артерию.

Кровопотеря была слишком великой.

Его ввели в состояние медикаментозного сна и подключили к капельницам.

Никто не знает, сколько он пробудет в таком состоянии.

Проснётся он или нет — теперь зависит только от него самого.

Монитор издаёт медленный писк. Глубокий. Постоянный. Звук, который говорит: «Жив, но далеко».

Жив, но в подвешенном состоянии. Жив, но не с нами. Погружён в искусственную тишину сна, который так похож на смерть. В кому, из которой он должен захотеть вернуться.

Ради нас. Ради меня. Ради наших малышей.

Потому что, если он не очнётся… я этого не переживу.

33

Я не смог защитить своих детей.

Её.

Человека, которого она любит.

Клянусь той любовью, что я чувствую к Джун: этот ублюдок познает такие пытки, которые никто не должен даже воображать.

Тревор не проснется — по крайней мере, не скоро.

И я не могу сказать ей об этом. Это уничтожит её.

Мы сменили дом. Наша комната — та самая, что мы строили дрожащими от любви руками, — сегодня превратилась в пыль и руины. Люди Марроу взорвали охотничий домик.

Джун знает лишь то, что мы переехали в Бостон, в её старый дом, чтобы Тревор получал лучший уход из всех возможных.

Уже неделю гибнет по двадцать пять человек в день — все они принесены в жертву в попытке защитить нас, пока клан Марроу продолжает искать брешь в нашей обороне.

Скоро мне придется увести их из этого ада. Мои дети не будут здесь расти. Нет.

Тревор должен прийти в себя.

Он пожертвовал собой ради моих детей… и теперь я пожертвую собой ради него.

Звонит телефон. Это Эзра.

— Как думаешь, сколько у нас времени, прежде чем Марроу поймут, где мы?

— Мало. Слишком мало. Они уже разбили два отряда. Если они перейдут линию порта, нам конец.

— Значит, это война. Не стычка. Настоящая война.

— Холодная война. Тотальная. Пощады не будет.

— У меня кое-что есть. «Братва» Волкова. Русские.

— Ты свихнулся, — он что, окончательно из ума выжил?

— Они единственные, кого Марроу боятся. У них есть оружие, люди, и для них не проблема стереть целые семьи с лица земли.

— Я знаю русских. Они не помогают бесплатно, — хотя, возможно, это наш единственный шанс.

— Верно. Не помогают. Но у меня есть предложение, от которого Волков не сможет отказаться.

Мой отец звучит уверенно.

— Что ты им предлагаешь?

— Себя. Своё имя. Свою сеть. Я стану их связным на этой территории. В обмен они дадут нам армию, которая нужна, чтобы уничтожить Марроу.

— Ты продаешь душу одному дьяволу, чтобы уничтожить другого.

— В этом-то и суть. Мы выбираем более предсказуемого дьявола.

— Дай мне время спрятать Джун и Мелиссу. Они здесь не останутся.

— Куда ты их отправишь?

— В Альберту. К отцу Джун. Это единственное место, куда люди Марроу не доберутся живыми.

— А ты?

— Я остаюсь здесь. Мы закончим эту войну своими руками. Моими руками. Это то же самое, что сделал бы и ты ради Мэддисон и ради нас.

Я завершаю вызов и надеваю куртку. Есть одно место, куда мне нужно зайти.

Удастся ли нам удержать эту линию до прибытия русских, или гнев Марроу настигнет нас раньше?

Тревор неподвижен, он в ловушке этой комы, которая перекрывает мне кислород похлеще любой войны. Я кладу руку ему на плечо.

— Держись, брат.

Это единственные слова, которые я ему говорю. В конце концов, вот кем мы стали, верно? Мы делим одну женщину — черт возьми, да. Но еще мы делим одну боль и воспитание детей, потому что, насколько бы они ни были моими, они так же и его. Он доказал, что достоин этого, всей своей поддержкой и любовью к Джун и малышам — даже когда я был просто придурком, готовым всё пустить под откос.

Семья. Вот кто мы такие. Конечно, альтернативная, странная, немного безумная, но всё же семья. И я не позволю никому её у меня отнять.

Я выхожу из больницы и на мотоцикле направляюсь к своей цели. Через двадцать минут я на