Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

Я резко останавливаюсь посреди комнаты:

— Какого еще, к чёрту, шага ты от меня ждёшь?

— Да просто возьми телефон и позвони ей, — Алексей смотрит на меня в упор. — Пригласи её на нормальное свидание. Скажи честно, что был дураком. Признайся, что до сих пор любишь её как сумасшедший. Что хочешь всё исправить и попробовать начать сначала.

— Я не стану этого делать, — я упрямо качаю я головой. — Никогда в жизни.

— Ну тогда хотя бы не мешай мне, — Алексей направляется к выходу. — Мы оба взрослые, свободные люди. Я никаких законов не нарушаю. Даже банальные правила приличия соблюдены — я спросил её, она не против. У тебя разрешения спрашивать не буду.

— Да она согласилась только потому, что…

— …что хочет тебя позлить, — подхватывает он на лету мою фразу. — Это я уже слышал, Серёг. Допускаю такой вариант. Но я готов принять условия игры.

Я смотрю на Алексея, и в груди с новой силой поднимается гремучая смесь бессильной ярости и глухого отчаяния.

Он выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, и я еще несколько секунд слушаю, как его уверенные шаги постепенно затихают в коридоре.

Я остаюсь один.

Забродин умеет виртуозно очаровывать женщин, я слишком хорошо это знаю. Он яркий, харизматичный, легкий на подъем, отличный рассказчик — женщины от таких без ума. Но как Ирина... как моя Ирина могла так просто взять и согласиться на свидание с моим близким другом?

Ветренная, привычно проносится у меня в голове. Точно такая же, как и тогда, в нашей далекой молодости. Пока я готовился сделать ей предложение, она обнималась с другим. Ну почему нельзя было сказать мне правду? Пришла бы и честно призналась, что разлюбила, что встретила другого человека. Но нет же! Предпочла крутить хвостом, играя на два фронта и со мной, и с ним одновременно.

Я судорожно выдыхаю, пытаясь успокоить взвинченные нервы и убедить самого себя в том, что эта женщина мне давно никто. Что мне должно быть абсолютно всё равно, с кем она ужинает и проводит свои вечера. Мы чужие люди, у нас нет и не может быть ничего общего. Только тридцать лет тишины, взаимных обид и глухой ненависти.

Ну и наши дети, которые по какой-то совершенно дикой, роковой случайности умудрились влюбиться друг в друга. Это просто какая-то изощренная месть вселенной. Вот только за какие грехи?

Я беру со стола смартфон и открываю список контактов. Ее личный номер уже несколько дней забит у меня в памяти телефона — Таня отдала его без лишних вопросов.

Пальцы замирают над зеленой кнопкой вызова. От одной мысли, что прямо сейчас я смогу услышать её голос, сердце начинает стучать где-то в районе горла. Просто нажать. Сказать: «Ира, привет. Нам нужно встретиться и спокойно обо всем поговорить, объясниться наконец».

Я резко жму на вызов и тут же, испугавшись собственной смелости, сбрасываю звонок. Внутри мгновенно срабатывает какой-то древний защитный механизм, блокирующий любые попытки сделать этот первый шаг.

Детский сад! Господи, какой же это детский сад. Взрослый, состоявшийся мужчина, совладелец крупной сети ресторанов, а веду себя как испуганный подросток, который до колик боится позвонить симпатичной девчонке из параллельного класса. Да что вообще со мной происходит?

Внутри меня идёт борьба. Моя уязвленная гордость бьется с недобитой любовью. Тридцатилетняя застарелая обида — против крохотной, слабой надежды.

Я тупо смотрю на потемневший экран телефона и понимаю, что не в состоянии сделать этот выбор.

В итоге я просто кладу мобильный обратно на полированную поверхность стола и замираю, глупо выжидая, как будто она возьмет и сама наберёт меня. Что экран вот-вот вспыхнет, на нем высветится ее имя, и я услышу в трубке: «Сергей, привет, это Ирина. Давай встретимся, нам надо поговорить».

Да не позвонит она никогда, я же прекрасно это знаю. Мы ведь с ней из одного теста слеплены — оба одинаково гордые, упрямые до невозможности и совершенно не умеющие первыми признавать свои ошибки.

Но я отчетливо понимаю и другое. Даже если я переступлю через себя и наберу её прямо сейчас, на моё предложение о встрече она со стопроцентной вероятностью ответит ледяным отказом. Просто потому, что она точно так же до ужаса боится новой боли и очередного разочарования. Потому что она тоже так и не научилась признавать свои чувства. Как и я.

Я снова перевожу взгляд на окно и с тоской думаю о том, что драгоценное время безжалостно утекает сквозь пальцы, а я все топчусь на одном и том же месте. Пятьдесят пять лет. Большая часть жизни осталась позади. А я до сих пор, как сопливый мальчишка, не научился вслух говорить о том, что у меня в душе. До сих пор предпочитаю трусливо прятаться за удобной маской циничного, гордого и всемогущего мужчины, у которого все под контролем.

А на самом деле я ведь обычный трус. Жалкий трус, который до паники боится набрать номер любимой женщины. Человек, которому оказалось намного проще целых тридцать лет ненавидеть её, чем один-единственный раз прийти и прямо спросить: «Ирина, кто был тот мужчина, с которым ты обнималась?».

Боже, ну какой же я идиот.

И именно в этот момент, посреди всей этой ментальной каши, мне в голову приходит одна мысль — абсолютно гениальная и потрясающе простая в своем исполнении.

Глава 24. Максим

Мы гуляем с Лизой вокруг озера, держась за руки. Сейчас я чувствую себя совершенно счастливым, несмотря на драмы, которые устраивают наши родители, на их бесконечную войну. Пока ее ладонь в моей руке, мне всё равно.

Сегодня она нереально красивая: светлые пряди волос лезут ей в лицо, ветер путает их, а она смеется, пытаясь поймать волосы свободной рукой. Мы болтаем о всякой ерунде — обсуждаем вчерашний фильм, ее лекции, мои завалы в офисе. Мы сознательно обходим тему несовместимости наших родителей. Это время принадлежит нам